Царская ложь. Итоги расследования. Страница 17

§ 3

Членам Инспекции устраивать лекции, выступать на заседаниях и собраниях, сотрудничать в Советских органах с целью агитации и правильного освещения вопроса о Красной армии и задачах Военного Комиссариата.

§ 4

Об общем положении дел и о всех найденных дефектах доносить мне.

Народн. Комиссар по Военным делам Член Высшего Военного Совета Подвойский.

И.д. Управляющего делами Высшей Военной Инспекции Модестов».

Но чехословаки уже не собирались вести переговоры с большевиками, а подавить их выступление последним было элементарно нечем.

Красная армия на Урале и в Сибири не располагала сколько-нибудь серьезными силами.

14 июня 1918 года Берзин, перебравшийся из Уфы в Екатеринбург, получает новую телеграмму народного комиссара по военным делам:

«Мною от имени Центрального Правительства даны тов. Берзину неограниченные полномочия по подавлению Чехословацкого восстания на Челябинск — Омском фронте в целях согласования всех действий к скорейшей ликвидации мятежа Точка

Нарком воен. Подвойский

И.д. Управляющего Делами Модестов».

Одновременно, 14 (1) июня 1918 года, поступила телеграмма главнокомандующего Чехословацким фронтом:

«Екатеринбург Военком Берзину 1918 г. 14 июня Москва Революционный Военный Совет постановил назначить Вас Командующим 3-й Революционной Советской армией в состав которой входят все войска на Пермско-Екатеринбургско-Челябинском направлениях и Пермско-Екатеринбургско-Ишимском направлении Вам надлежит соорганизовать армейский штаб для штабной работы прикомандируйте офицеров обучавшихся в Академии по соглашению с Начальником Академии этих офицеров считать за Академией и во временной командировке

Главнокомандующий Муравьев

Член Кобзев Благонравов».

Рейнгольд Берзин прибыл в Екатеринбурге в два часа дня 11 июня и немедленно отправился в штаб Уральского военного округа, чтобы узнать о положении дел на фронтах.

Р.И. Берзин (Берзиньш)

Познакомившись с руководством Уралсовета, он сразу понял, что положение Екатеринбурга критическое. Надежды на его успешную оборону от наступавших чехословаков не было никакой. В самом Екатеринбурге никаких резервов и войсковых сил не было вообще, кроме 130 дружинников — левых эсеров и около 180 коммунистов. Этого было недостаточно не только для обороны города, но, по мнению Берзина, даже и для борьбы с контрреволюцией внутри Екатеринбурга.

Позднее Берзин так описал свое впечатление по приезде в столицу Урала в докладной записке, направленной Ленину в ноябре 1918 года: «…Члены Высшей Инспекции прибыли в Екатеринбург и застали в нем полное отсутствие оперативного штаба и растерянность в среде ответственных Советских работников, по-видимому не ожидавших чехословацкого мятежа, принявшего к тому времени уже значительные размеры, ибо чехословаки к этому времени завладели Сибирской железной дорогой на участках: Ново-Николаевск, Челябинск, Миасс и Кинель — Пенза, отодвинули красноармейские части на восточном фронте на линию Ишим — Шадринск — Уфалей — Миасс — Троицк и на западном — на линию Казань — Симбирск — ст. Кротовка — Бузулук».

И только 18 июня в Екатеринбург в распоряжение Берзина прибывает 6-й Торошинский стрелковый латышский полк, которому немедля поручается охрана всех важнейших точек в городе [50] .

Один из солдат-торошинцев вспоминал: «До середины июля полк находился в Екатеринбурге в расположении командующего Североуралъско-Сибирским фронтом Р. Берзиня. Здесь полк закрепился. Каждый день мы выполняли различные оперативные задания. Кроме того, часть полка помогала подавлять восстание в районе одного из заводов близ Екатеринбурга. В городе мы охраняли Военный Комиссариат Уральского округа, Государственный банк, типографию, вагоны с патронами, кассу военных учреждений» [51] .

Попал в число охраняемых латышскими стрелками объектов и дом Ипатьева. К дальнейшей роли Берзина и латышских стрелков в судьбе Романовых мы еще вернемся.

Стрелки 6-го Торошинского латышского стрелкового полка. Петроград, 1918 г.

Как только семья Романовых воссоединилась, Николай II просит через Боткина Уралсовет увеличить число свиты, допустив учителей наследника Гиббса и Жильяра. 24 июня (11 — ст. ст.) он записывает в дневнике: «Влад<имир> Ник<олаееич> [Деревенко] пришел, осмотрел Бэби и сменил ему компрессы, но в присутствии Авдеева, поэтому не смог сказать ни слова. Чемодуров ушел, так как плохо себя чувствовал. Его совершенно раздели и обыскали, прежде чем он ушел из дома. После ужина пришли Нагорный и Трупп (и Джой) — 2 часа допрашивали и обыскивали. Всех остальных наших людей отсылают назад в Тобольск, только не знают куда. Взяли Трину, Настеньку, Татищева и Волкова. Евг<ений> Серг<еевич> [Боткин] написал петицию Авд<ееву>, чтобы доставил в обл<астной> ком<итет> — просить за Жилика, как за совершенно незаменимого, он должен быть с Бэби, который очень сильно страдает».

До нас дошел и текст самого письма Е.С. Боткина:

«Алексей Николаевич подвержен страданиям суставов под влиянием ушибов, совершенно неизбежных у мальчика его возраста, сопровождающимся выпотеванием в них жидкости и жесточайшими вследствие этого болями. День и ночь в таких случаях мальчик так невыразимо страдает, что никто из ближайших родных его, не говоря уже о хронически больной сердцем матери его, не жалеющей себя для него, не в силах долго выдержать ухода за ним. Моих угасающих сил тоже не хватает […]. Ввиду всего изложенного я и решаюсь, в дополнение к просьбе родителей больного, беспокоить Областной Исполнительный Комитет усерднейшим ходатайством допустить гг. Жильяра и Гиббса к продолжению их самоотверженной службы при Алексее Николаевиче Романове, а ввиду того, что мальчик как раз сейчас находится в одном из острейших приступов своих страданий, особенно тяжело им переносимых вследствие переутомления путешествием, не отказать допустить их — в крайности же — хотя бы одного г. Жильяра, к нему завтра же. Ев<гений> Боткин» [52] .

Однако резолюция Авдеева на письмо гласила:

«Просмотрев настоящую просьбу доктора Боткина, считаю, что из этих слуг один является лишним, т. е. дети все являются взрослыми и могут следить за больным, а потому предлагаю председателю областкома немедля поставить на вид этим зарвавшимся господам ихнее положение» [53] .

Правда, думается, дело было вовсе не в «зарвавшихся господах», хотя и этот аргумент коменданта Авдеева более чем логичен. Наличие прислуги у арестантов — само по себе нонсенс, а увеличение ее штата — вдвойне. Но, скорее всего, готовясь к спецоперации по передаче семьи немцам, большевики просто не хотели привлекать к делу дополнительных свидетелей. Жильяр же и Гиббс были свидетелями, неудобными вдвойне, — их физическое устранение принесло бы большевикам дополнительный дипломатический скандал с правительствами Швейцарии и Англии, чьими подданными были учителя. А новые дипломатические скандалы были на тот момент нужны большевикам менее всего.

ГАЗЕТНАЯ УТКА

20 июня 1918 года громом среди ясного неба грянула заметка в русскоязычной парижской газете «Наше слово»: «Из Екатеринбурга в советских кругах была получена телеграмма, сообщавшая об убийстве Николая Романова. Телеграмма не была подписана и вызвала естественное сомнение. Однако слухи о телеграмме распространились по всему городу и стали сообщать об убийстве как о факте».