Истинная одержимость медведя (СИ). Страница 23

Я больше не думала. Схватив комок простыни, я высунулась с балкона, прицелилась в то место, где он стоял и швырнула что есть сил. Не долетел. Комок шлёпнулся на асфальт метрах в пяти от него. Но движение, белое пятно, падающее с высоты. Это заметили.

Несколько голов внизу дёрнулись вверх. И он. Бранд. Оттолкнув от себя врача резко поднял голову. Его взгляд, из той бездны, в которой он только что находился, метнулся вверх, пронзил дымную пелену и нашёл меня. Нашёл.

Мы смотрели друг на друга. Секунду. Две. Вечность. В его глазах что-то сменилось. Ярость не ушла, но её вытеснило что-то другое. Острое, дикое, всепоглощающее. Он метнулся. Он рванул к входу в больницу, исчезнув в дыму и алом свете прожекторов.

У меня в голове застучало: Где Свят? Если Бранд здесь, кто с ребёнком? Юра? А если нет? А если она… его мать… что-то подстроила? От этих мыслей руки затряслись так, что я едва удержалась за перила.

За стеной моей палаты стало тихо. Слишком тихо. Взялась за ручку. Я смогу упереться, не пустить того, кто там может быть. Почему-то это действие казалось сейчас самым важным в мире. У меня не было оружия. Не было сил и я не смогу себя защитить сама.

И я понимала, что я всё ещё под действием обезболивающего. Мир начал немного плыть от холода. Но боль… боль в животе была терпимой. Я посмотрела на свою белую рубашку, на штаны. Никаких кровавых разводов. Значит пока все хорошо.

И тут я услышала.

Услышала, как в моей палате хлопнула дверь. Женский голос, истеричный, пронзительный.

Не трогай меня! Как ты меня нашёл! Ты не понимаешь, что ты творишь со своей жизнью! Отпусти!

Его мать. Голос Кристы Мори. Ледяной ужас сковал меня. Значит, это она. Она здесь.

В ответ лишь напряженная тишина. Густая, давящая. Потом голос Бранда, низкий, без единой эмоции, режущий, как сталь по льду.

Заберите эту суку. И закройте. Дома. В подвале. И охранять до моего приезда. Еду и воду не давать.

Дверь распахнулась с такой силой, что ручка вырвалась из моих пальцев. На пороге, залитый аварийным светом и тенями, стоял Мори.

И прежде чем я успела вскрикнуть, отпрянуть, его руки обхватили меня. Не схватили. Не сдавили. Обхватили. Крепко, мощно, но с такой странной, почти болезненной осторожностью, будто боялись раздавить.

Он втянул меня внутрь, в маленькое тёмное помещение, прижал к своей груди. Я инстинктивно уткнулась лицом в ткань его пальто, впиваясь пальцами в его плечо. И почувствовала. Не напряжение стали, а дрожь. Лёгкую, почти неосязаемую, но безусловную. Дрожь, которая шла из самой глубины этого непоколебимого тела.

Голос над моим ухом прозвучал не так, как я его когда-либо слышала. Он был низким, хриплым от дыма, но в нём не было ни привычной насмешки, ни ледяного приказа. В нём была… усталость. И что-то невыносимо близкое к облегчению.

— С тобой всё в порядке, — прошептал он, и его губы коснулись моих волос. — Тебя нельзя на секунду оставить одну. Ты везде найдёшь приключения на свою маленькую, красивую задницу.

Я застыла в его объятиях, впав в полный, абсолютный шок. Это был его голос. Его руки. Его запах. Но интонация… эти слова… Они не принадлежали Бранду Мори, которого я знала. Это был слом, ещё один, в и без того разбитой реальности. Он ломал меня снова. Но на этот раз не силой. Этим шёпотом. Этой дрожью. Этой нелепой, чудовищной нежностью, в которой я сгорала заживо, не понимая, где верх, а где низ, где правда, а где очередная жестокая игра.

18. Дом

Он нёс меня на руках, прижимая к груди с такой силой, что я чувствовала каждый удар его сердца. Не ровный, спокойный ритм, а тяжёлую, бешеную дробь, будто внутри его грудной клетки билась пойманная хищная птица, рвущаяся на волю. Эта дробь отдавалась в моих собственных рёбрах, смешиваясь с учащённым пульсом, создавая тревожную, общую симфонию паники.

Я не сопротивлялась. Силы, и без того подточенные операцией и адреналином, окончательно покинули меня. Как кукла в его руках, позволившая унести себя от пламени.

Мы вышли на холодный ночной воздух, и он направился к чёрной машине, но был остановлен голосом.

— Господин Мори! Она же после операции! Вы не можете её просто забрать!

Бранд замер. Медленно, с той ледяной, хищной плавностью, которая была страшнее любой его реакции, он повернулся. Перед ним стоял тот самый мужчина в белом халате, испачканном сажей. Тот, кого Мори хватал за грудки пытаясь выяснить где я.

При свете мигающих огней лицо врача было не просто бледным. Оно было цвета пепла, а вокруг глаз чернели глубокие тени животного страха. Он боялся. Боялся так, что, казалось, вот-вот рассыплется.

— Если бы я не приехал, — голос Бранда был низким, почти задумчивым, но каждое слово падало, как отточенный камень, — ты бы со своим блядским персоналом сжёг мою истинную заживо. Тебя не волновало, что с ней случится, пока я не ворвался в эту клиннику и не вынес её. А теперь ты внезапно озаботился её здоровьем?

Пока он говорил, я чувствовала, как воздух вокруг нас меняется. Не просто от жара пожара. Он сгущался, становился тяжёлым, электрическим. От Бранда исходила волна такой концентрированной, холодной ярости, что мне дышать стало труднее. А что уж говорить о том несчастном, на которого был направлен весь этот нечеловеческий гнев. Врач съёжился, его плечи поднялись к ушам, будто он пытался спрятать голову в панцирь, которого у него не было.

— Господин Мори, прошу вас, контролируйте себя! Вы находитесь на территории больницы, и эта девушка наш пациент! Ей нельзя находиться вне стационара, ей нужен уход, наблюдение!

— А какой больницы идёт речь? — Бранд наклонил голову, и в его глазах, отражающих пламя, вспыхнуло что-то невыносимо жестокое. — Не той ли, что сейчас превращается в пепел? И могла превратиться вместе с моей женщиной внутри. Ты, видимо, чего-то не догоняешь, мудила. От этой больницы завтра не останется нихуя. А все, кто причастен к тому, что мою истинную забыли вывести… — он сделал крошечную паузу, дав каждому слову впитаться, как яду, — …вы блядь больше никогда в жизни работать не будете. Ни по этой, ни по какой другой специальности.

Я видела, как у того мужчины буквально подкосились ноги. Он схватился за грудь, его губы посинели. Он начал кричать о том, что я виновата сама, что всех поднимали сиреной и я тоже должна была выйти.

Этот человек пытался спасти свою шкуру, апеллируя к правилам, к протоколам, в то время как я, его пациентка, только что очнулась одна в горящем здании. Ирония была горькой, как полынь.

Бранд уже разворачивался, чтобы идти дальше, но врач, движимый, видимо, последним отчаянием, сделал шаг вперёд и схватил его за плечо.

Это была ошибка. Роковая.

В следующий миг мужчина уже не стоял. Он был завален на мокрый асфальт двумя тёмными фигурами, вынырнувшими из тени, как призраки. Они прижали его, не грубо, но неумолимо. Врач закричал, тонко, по-женски, и забился, создавая жалкую, нелепую сцену на фоне большого пожара.

Бранд лишь закатил глаза, выражение глубочайшего раздражения на мгновение исказило его черты.

— Оставьте этот мусор, — бросил он через плечо, не останавливаясь. — Мы едем домой.

Он сел в машину, усадив меня к себе на колени, как ребёнка, не выпуская из объятий. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. Рёв огня, крики, сирены. В салоне воцарилась глухая, давящая тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием. Я сидела, закутанная в колючее одеяло, прижатая к его груди, и молчала. Потому что нечего было сказать. Потому что слов не было вообще. Только пустота и странная, онемевшая ясность.

Машина тронулась. Я подняла глаза, выхватывая в полутьме его профиль: плотно сжатые челюсти, резкую линию скулы, прищуренные глаза, следящие за мелькающими за окном огнями. Он был похож на статую ярости, высеченную из самого мрака.

— Мы едем к тебе в особняк? — голос мой прозвучал хрипло, чужим. — С кем ты оставил Свята?