Истинная одержимость медведя (СИ). Страница 18

Одежда лопнула по швам, превратившись в лохмотья. Его тело вытянулось, налилось стальной мускулатурой медведя, но не того грузного лесного жителя, а его истинной формы.

Из его груди вырвался рев, от которого с деревьев осыпался иней и замер в воздухе снег.

Он несся сквозь чащу, не разбирая дороги. Кусты и молодые деревца ломались под его массой, как спички. Он шёл на запах. Её запах. Медовый, чистый, теперь отчаянно горький от страха. И запах крови. Её крови. Слабой, человеческой.

И ещё один запах. Грязный, злой, псиный. Запах волка. Дикого, больного разумом.

Он нашёл их.

Лиза лежала под корнями огромной ели, прислонившись спиной к стволу. Она была белая как снег, глаза широко открыты, полные не ужаса даже, а какого-то пустого, бездонного отчаяния. На её куртке были тёмные разводы — грязь, снег, или… Он не дал себе думать.

А над ней, в двух шагах, стоял дикий.

Волк. Крупный, тощий от голода или болезни, с рыжеватой шерстью и безумием в жёлтых глазах. Он был в полуобороте. Задние лапы ещё человеческие, искривленные, передние уже волчьи, с длинными, грязными когтями. Из открытой пасти капала слюна. Он замер, готовясь к прыжку, его взгляд был прикован к хрупкому горлу Лизы.

Бранд не остановился. Он влетел на поляну как живой таран. Рев, который он издал, был не просто звуком. Это был ударной волной, физической силой, от которой волка отшвырнуло в сторону, а с ели посыпались глыбы снега.

Волк заскулил, перекувырнулся и вскочил на четыре лапы. Безумие в его глазах смешалось с яростью и внезапным страхом. Он почуял не просто другого оборотня. Он почуял Альфу. Медведя.

Но голод и безумие были сильнее инстинкта самосохранения. Волк рыкнул, делая выпад, пытаясь обойти Бранда, добраться до добычи. Бранд встал на задние лапы, закрывая собой Лизу полностью.

Первый удар волка был быстр, как змеиный выпад. Когти скользнули по плотной шкуре Бранда, оставив белые царапины. Бранд даже не дрогнул. Он ответил. Не когтями. Просто движением всей своей массы, коротким, мощным ударом передней лапы, больше похожим на удар кувалды.

Раздался сухой, костный хруст. Волк взвыл, отлетев на несколько метров и рухнув в сугроб. Его передняя лапа висела под неестественным углом.

Но он снова поднялся. Безумие страшная сила. Он бросился снова, уже не пытаясь быть ловким, просто с диким желанием вцепиться, разорвать.

Бранд встретил его в полёте. Они сцепились в клубок из шерсти, когтей и ярости. Рев волка смешался с низким, утробным рычанием медведя. Бранд чувствовал, как грязные клыки впиваются ему в плечо, рвут мышцы. Боль была острой, яркой, но она лишь добавила ярости. Он сжал волка в объятиях, как медведь сжимает дерево, и сдавил. Рёбра трещали, как сухие прутья. Волк захрипел, пытаясь вырваться, бился, царапал когтями ему по бокам, по морде.

Бранд видел только красное. Красное от ярости. Красное от крови волка на снегу. Красное от мысли, что эта тварь могла коснуться её.

Он наклонил свою огромную голову и впился клыками в загривок волка. Не чтобы убить сразу. Чтобы обездвижить. Чтобы почувствовать, как жизнь вытекает из этого грязного тела. Кости хрустели под давлением. Хрип стал булькающим, потом стих.

Бранд разжал челюсти. Безжизненное тело волка рухнуло в снег, превратившись постепенно в тело тощего, изможденного мужчины в лохмотьях. Дикий. Одиночка. Сломленный разумом. Посмевший угрожать его женщине.

Он не позволит никому угрожать ей. Уничтожит всех и каждого.

Дыхание Бранда вырывалось клубами пара. Он стоял над телом, грудь вздымалась, шерсть на загривке была взъерошена. Плечо пылало огнём, кровь сочилась, но заживление уже начиналось.

Он развернулся.

Лиза всё так же сидела под деревом. Она смотрела на него. Не на тело волка. На него. На огромного, покрытого кровью медведя, который только что разорвал другого оборотня в клочья. В её глазах не было страха перед ним сейчас. Было пустое потрясение. Шок. Она дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, как осиновый лист.

Бранд сделал шаг к ней. Его массивная форма отбрасывала на неё тень. Он видел, как она инстинктивно вжимается в ствол дерева, но не отводит глаз.

Он медленно, очень медленно опустился на передние лапы, уменьшившись в росте, но всё ещё оставаясь чудовищно огромным. Он приблизил свою морду, залитую свежей кровью, к её лицу. Его горячее, влажное дыхание смешалось с паром от её дрожащих губ.

Он смотрел в эти бездонные голубые глаза, искал в них хоть что-то — отвращение, ужас, ненависть.

Из его груди вырвался не рев, не рык. Тихий, горловой звук. Почти стон. Звук, полный ярости, которая уже перегорела, оставив после себя пепел вины, животного ужаса за неё и бессильной, всепоглощающей ярости на себя самого.

Он коснулся кончиком носа её щеки. Коснулся аккуратно, едва дотронувшись. Она зажмурилась, по её лицу скатилась слеза, оставив чистый след на грязной коже.

Бранд отступил. Он не мог оставаться в этой форме рядом с ней. Не сейчас. Он закрыл глаза, ощущая, как тело сжимается, кости встают на место с болезненным хрустом, шерсть втягивается, уступая место человеческой коже. Боль от ран на плече стала острее, но уже терпимее.

Когда он снова открыл глаза, он стоял перед ней на коленях, почти голый, в клочьях одежды, весь в крови и грязи, с глубокими, сочащимися ранами на плече и боку.

Он протянул к ней руку. Дрожащую.

— Лиза, — его голос был хриплым, чужим. — Всё кончено.

Она посмотрела на его руку, потом снова в его глаза. Дрожь не прекращалась. Потом её взгляд упал на его раны.

Бран протянул к ней руку и нежным касанием провёл по коже щеки. Лиза не сводила с него взгляда и всхлипнула, зажмурившись.

— Ну чего ты плачешь? Всё ведь уже кончено.

— Больно…

Она затряслась, вытирая руками слёзы, что казались бесконечными. И смотрела на него так, словно сейчас её сердце выпрыгнет из груди.

— Где больно? Он тебя ударил?

Мори принялся осматривать её более внимательным взглядом, взял её за тонкие запястья, осмотрел, а она всё продолжала всхлипывать. Он не видел на ней сильных повреждений, но она ведь почему-то плакала. А вдруг перелом… От этой мысли в душе похолодело.

— Тебе больно?

Она тихо прошептала, заглядывая ему в глаза. Протянула ладонь и положила на щеку. Руки холодные. Дрожат. Он на секунду подвис, а потом его как кипятком ошпарил. Его истинная, несколько минут назад была на грани гибели. И сейчас она спрашивала о нём. Больно ли ему. Да блять, ему больно. У него сейчас сердце разорвётся просто. Его маленькая малышка о нём беспокоилась. После всего того дерьма, что он ей причинил.

Это девочка, его истинная. Она не за себя переживала… За него. За ублюдка, что ей жизнь поганил на протяжении долгого времени. И продолжает поганить даже сейчас. Больно ли ему? Да охуеть как больно. Лучше бы она ему врезала. Влепила пощечину, чтоб губы в кровь. Чтоб до звона в ушах.

А она ему сердце своими ручонками разрывает пополам. Глазами своими смотрит в душу и спрашивает… Больно ли ему?

Оказывается, сердце может разбиться от одного слова.

15. Холод

Голос сорвался где-то в горле, превратившись в хриплый, сдавленный звук. Я смотрела на его лицо, на эти знакомые, такие чужие черты, залитые лунным светом и запекшейся кровью. На раны, которые уже начинали стягиваться, медленно, но верно.

Всё же он альфа…

Сейчас мой вопрос казался мне глупым. Больно ли ему? Он — огромный, чудовищный оборотень, только что разорвавший другого в клочья. Сейчас за всё, что я сделала, больно будет мне. Он ведь не пожалеет меня… Это понимание обжигало кислотой сознание в ожидании боли, которую он мне причинит.

Но то, как он вздрогнул от моего вопроса, как что-то дикое и незащищённое мелькнуло в его глазах, прежде чем снова скрыться за привычной стальной стеной, на миг давало надежду, что не сделает больно.