Великолепные руины. Страница 52

Я уселась позади, среди корзин с морковью и капустой, между другими ранеными. И лишь тогда я осознала, насколько пострадала. Подошвы моих ступней были исполосованы, все тело болело. Телега замедлила ход – улицы наводнили люди, бежавшие из города – с личными вещами, драгоценностями, чемоданами, саквояжами и даже картинами в рамах. Мужчины, заменившие в упряжи лошадей, тянули повозки со скарбом и детьми. Женщина с попугаем на плече несла птичью клетку с двумя котятами. Мальчик пытался лавировать между беженцами с хромолитографом на голове. Лица у всех были посеревшими, никто не говорил ни слова; никто не бежал, все шли тихим напряженным шагом. И у меня сложилось впечатление, что они тоже опасались реакции земли на любой свой неверный шаг.

Повсюду солдаты («Откуда они взялись так быстро?») руководили раскопками. Телега остановилась, и один из них покосился на нас.

– Им нужно в больницу, – сказал наш возница.

– Вам в «Павильон». Поторопитесь, – буркнул солдат.

«Павильон»? Нет, невозможно! Он не был больницей. Мы катались там с Голди на коньках. Там могли оказаться знакомые мне люди.

Но жизнь изменилась. В такой день никто не встал бы на коньки.

Вход в «Павильон» преграждал полицейский кордон: люди чуть не с боем пытались прорваться внутрь. Один из офицеров помог мене слезть с телеги и отвел к медсестре. В дороге мои ноги онемели и едва слушались меня. А офицер и медсестра действовали так быстро, что не оставили мне времени на возражения и слова благодарности человеку, который меня подвез. Он уехал, не услышав от меня заслуженного «Спасибо».

Огромное здание оказалось наводнено людьми – мужчинами, женщинами с младенцами на руках, хныкавшими детьми на своих ногах. Почти у самого входа стояли операционные столы; вокруг суетились врачи и медсестры, и ни один из них не пустовал. Мой взгляд упал на изувеченную женщину; ее держал за руки муж, а врач подносил к ее ноге костепилку. Не в силах вынести это зрелище, я отвернулась.

Мимо меня то и дело пробегали санитарки. Койки, матрасы и одеяла усеивали пол. Судя по всему, разрушенные и поврежденные больницы перебросили оборудование и персонал в уцелевшие большие здания. Но я искренне подивилась тому, как быстро это было организовано. Впрочем, я была настолько потрясена, что, возможно, перестала ориентироваться во времени.

Запах в здании стоял иной, нежели на улице – запах крови, кофе и карболки. И повсюду люди кого-то искали. Хорошо, что в общем хаосе до меня никому не было дела. Медсестра усадила меня на матрас, зашила мою рану на лбу, промыла и забинтовала ступни. Высокий сводчатый потолок откликался эхом на стоны и крики от боли. Памятуя о том, как обрушился на меня Блессингтон, я опасливо подняла глаза вверх. И тут же осознала: я вообще ощущала себя дискомфортно внутри. И убежала бы на улицу, не будь мои ноги так сильно повреждены. А еще… еще меня гнало на улицу нетерпение. Пришла пора воплощать мои планы в жизнь!

Двое мужчин пронесли мимо гроб, сделанный из плетеной корзины. «Павильон» служил еще и моргом. И только в тот момент я задалась вопросом: а не нарушило ли землетрясение мои планы, столь долго вынашиваемые мной в приюте? Не стали ли они бесполезными?

Я ведь разрабатывала их, полагая, что к моему выходу из приюта ничего не изменится… Но кто лежал теперь в морге за стеной? Не оказался ли кто-нибудь из моих знакомых на операционном столе? Шин? Лароса? Выжили ли они? Центр города сравнялся с землей. А Ноб-Хилл? И что стало с «Обезьянником»? Неужели Господь даровал мне освобождение только для того, чтобы лишить причины, по которой я его жаждала? Неужели он лишил меня возможности мщения?

Мне оставалось только уповать: нет, не лишил! Я не хотела, чтобы Салливаны погибли во время землетрясения. Я вообще не желала их смерти. Я хотела, чтобы они страдали. Потому что обрекли на страдания меня. И землетрясения было мало.

Словно в ответ на мои мысли «Павильон» вздрогнул. Снова послышался рокот, по земле прокатились волны; сводчатый потолок задрожал, деревянные опоры застонали. Позабыв в паническом ужасе о боли, я вскочила на ноги и вместе с другими бросилась к выходу. Но дорогу нам преградили полисмены.

– Стойте там, где стоите! – прокричал доктор. – Не двигайтесь! Оставайтесь на месте!

Толчок заглох, но напряжение людей не отпустило. Я доковыляла обратно до своего матраса. Санитарка принесла мне кофе (горячий!) и хлеб. Лоб и ступни жгло острой болью. Паника и страх вконец меня изнурили. Но я сознавала: в «Павильоне» мне покой не обрести. Слишком много людей в нем находилось. Кто-то мог меня узнать. И даже осознание того, что я была не в состоянии мыслить ясно, не поколебало моей уверенности: мне необходимо было найти другое место, чтобы спрятаться. До тех пор, пока не отыскались бы мои союзники (если они были живы, и если они все еще оставались мне союзниками). «А если их уже нет в живых? Если они откажутся мне помочь? Нет, ты не должна так думать!»

Я взглянула на свои бедные, забинтованные ступни и вздрогнула от одной мысли о ходьбе. Однако выбора не было. И для начала мне нужно было раздобыть обувь.

Но тут я уловила перемену в коконе звуков и движений вокруг – сначала тихий шорох, затем шепот, всплеск волнения или паники, а может, и того и другого. Медсестры, санитарки, врачи и все, кто был способен поднять руку, волокли матрасы и тащили обездвиженных пациентов к запасному выходу из «Павильона».

А еще через миг шепот обрел голос.

Пожар!

Пора! Пошатываясь, я пошагала к импровизированному моргу. Там еще находились люди, осматривавшие тела. Но чтобы выжить, нужно было поторапливаться. И я постаралась не смотреть на изуродованные тела, не поддаваться эмоциям при виде окоченевших детских трупов, мужчины без руки и части черепа, женщины, от тела которой осталась всего половина… Зато я нашла парня, на ногах у которого были ботинки. Стараясь не задерживать взгляд на раздробленных голенях и кровавых пятнах на брюках, я расшнуровала и стянула ботинки с его стоп. Затем сунула в них свои ноги и завязала шнурки настолько крепко, насколько смогла. Ботинки оказались мне слишком велики, но благодаря бинтам размер моих стоп увеличился. «Сойдет», – решила я.

А у дверей уже образовалась сутолока; паника наэлектризовала толпу. И теперь уже и я почувствовала запах дыма. Стянув с парня пальто, я увидела на его спинке кровь. Но все же это было лучше, чем одна ночная сорочка.

– Поторопитесь! – крикнул кто-то.

Мужчины уже бегом выносили мертвых. Времени больше не было. В своих новых тяжелых ботинках я поковыляла к запасному выходу, из которого людей выводили в поджидавшие авто, кареты скорой помощи и подвернувшийся гужевой транспорт. На улице я без труда затерялась в «вавилонском столпотворении» и кромешном аду.

Здание городской мэрии на противоположной стороне улицы лишилось своего изящного купола, от него остался лишь металлический каркас. Застыв в шоке, я вспомнила трепетный восторг, с которым кузина выражала свою гордость Сан-Франциско и «Салливан Билдинг»: «Вот что делает папа, – сказала она тогда, схватив меня за руку. – Посмотри, какое оно красивое. Папа говорит, что в будущем все здания будут строить по образцу этого».

Здание мэрии действительно было красивым и впечатляющим. Было… То, что строилось десятки лет, теперь являло собой лишь живописные развалины со сломанными колоннами и горками раскрошенного камня. Земля вновь затряслась под аккомпанемент людских криков и вздохов. И еще одна колонна мэрии повалилась вниз, увлекая за собой обломки интерьерной отделки.

От поднимавшихся к небу столпов дыма люди бежали в разные стороны. Но большинство – к берегу, к парому на Окленд, подальше от города. Иные молча стояли, наблюдая за тем, как огонь распространялся на юг от Маркет-стрит, где находились самые бедные лачуги и давно обветшавшие деревянные строения. Мимо меня нередко проносились пожарные. А кто-то продолжал упорно раскапывать завалы в поисках выживших. Воздух от дыма посерел. Путаные клубки покоробленных рельсов, упавшие трамвайные дуги, мотки проволоки загромождали улицы. Афиши «Кармен», шедшей накануне вечером в Оперном театре, теперь попирались ногами беженцев и разрывались в унижении на клочья, которые с готовностью подхватывал и разносил ветер.