Ведьма Запада мертва (сборник). Страница 4

Бабушка, вспоминая те годы, смотрела куда-то далеко за окно.

— Когда я выросла и занималась делами при одной церкви, там как раз искали людей, готовых поехать в Японию преподавать английский. Я подала заявку не раздумывая.

— И никто не был против?

— Из-за дедушки у нас в семье все относились к Японии с симпатией. Но, конечно, тогда никто и представить не мог, что я останусь здесь так надолго. Никто, кроме моей тети.

— И ты с тех пор ни разу не возвращалась?

— Возвращалась. Один раз — в свадебное путешествие. И потом еще, когда умерли мои родители.

— А твоя семья не возражала, что ты выходишь замуж за японца?

— Не сказать что они были в восторге. Поначалу — конечно. Наверное, просто тревожились. Но тетя встала на мою сторону и сказала, что мое замужество с японцем было предрешено давным-давно. А когда все познакомились с твоим дедушкой, он всем сразу понравился. Так что никаких особых проблем не было. Он оказался именно таким японцем, о каких и рассказывал мой дедушка.

— Значит, ты, получается, с самого детства была влюблена в дедушку?

— Может, и правда так, — засмеялась бабушка. — Наверное, человеческая судьба действительно сплетается из самых разных чудес.

Наверху хлопнула дверь. Мама спускалась по лестнице, и ступени скрипели одна за другой.

— Что-то ты там задержалась, — мягко сказала бабушка.

— Да, — вздохнула мама и села за стол. — Я убрала в коробку все, что лежало на полках и в ящиках, чтобы Май могла ими пользоваться…

— Вспомнила прошлое?

— Да. Когда я заклеила коробку скотчем, было чувство, будто я запечатала в ней часть своей жизни.

Тогда мне показалось, что я немного понимаю, что чувствует мама. Хотя мне и было всего тринадцать лет.

В тот день мама спала вместе со мной в комнате под крышей, а на следующее утро уехала еще затемно. Лежа в постели, я слышала, как мама спускается, но не стала ее окликать. Я еще была в полусне, да и если бы мы заговорили, все бы неизбежно свелось к «ну пока», «держись», «будь осторожна» — к словам, от которых стало бы только тоскливее. Поэтому, слушая, как вдали замирает шум маминой машины, я будто нарочно загнала себя обратно в сон. Когда я проснулась снова и увидела, что мамы и правда нет, меня опять накрыла тоска по дому. На этот раз, по крайней мере, причина была ясна. Это все-таки лучше, чем когда такое чувство наваливается неизвестно откуда. Но сила у него была та же — первобытная, жестокая. Меня охватывали боль и одиночество, будто сердце сжимали в кулаке, будто я бесконечно падаю в лифте. В такие минуты ничего не оставалось, кроме как ждать, когда это пройдет.

И в то утро я, пережидая эту тоску — от которой хотелось плакать, но почему-то не получалось, — спустилась на кухню. Я думала, что, когда вырасту, обязательно захочу понять, откуда берутся такие чувства и почему именно у меня.

Увидев меня, бабушка лукаво улыбнулась.

— Доброе утро, — сказала она, положив хлеб в тостер.

— Доброе утро, — ответила я и после паузы тихо добавила: — Мама так рано уехала.

— Да. Наверное, уже добралась до дома. Утром машин мало. Хочешь ей позвонить?

Я покачала головой. Пока еще терпимо. Звонок маме лучше оставить на самый крайний случай. К тому же бабушка уже принесла мою кружку с чаем. Это должно было меня подбодрить. Я обхватила кружку обеими руками и, отпив чай, украдкой посмотрела на бабушку, которая перекладывала яйца на тарелку. Наши взгляды встретились. Бабушка снова улыбнулась. Я вздрогнула и поспешно отвела глаза. Казалось, она видит меня насквозь — даже эту тоску по дому. И я тут же забеспокоилась: вдруг ей неприятно?

Но бабушка неожиданно сказала:

— А не поработать ли нам сегодня на холме за домом?

Я удивленно подняла глаза:

— Что мы будем делать?

Бабушка поставила на стол тарелки с тостами и яйцами.

— А вот увидишь. Как позавтракаешь, сходи туда на разведку.

Аппетита у меня совсем не было, но я не хотела расстраивать бабушку, поэтому через силу все доела. Гулять тоже не хотелось. Но ведь бабушка старается ради меня — поэтому я с тяжелым сердцем все-таки вышла в сад. В отличие от моего настроения, день стоял чудесный. Свежий утренний воздух сиял в солнечном свете. Я пошла по тропинке, уходившей вглубь заднего двора, миновала курятник и вскоре оказалась в залитом солнцем редком лесу, где росли дубы, каштаны и орешник. Я брела, почти ничего не замечая, и вдруг невольно тихо ахнула. Вся земля между деревьями была сплошь покрыта дикой земляникой — ярко-красной, как россыпь рубинов.

— Ух ты… — прошептала я и пошла дальше очень осторожно, стараясь не наступить на ягоды.

Они и правда были как драгоценности. Сочные, мягкие, хрупкие драгоценности. Я сосредоточилась на том, куда ставлю ноги, и с трудом выбралась из леса к холму, откуда взору открывался бескрайний простор. Сюда земляничная волна уже не доходила, и теперь землю покрывала аккуратная трава вперемежку с осокой и еще какими-то луговыми растениями. В воздухе стоял запах раннего лета и густой, нагретой солнцем травы. Я села на землю и стала смотреть на далекие горы, светившиеся бледной голубизной. Ветер шевелил молодые листья каштана прямо подо мной, а где-то вдали кукушка перекликалась с горами. И вдруг все то, что еще совсем недавно казалось таким тяжелым, — этот тесный класс, эти душные отношения между людьми, в которых невозможно было и пошевелиться, — стало казаться чем-то нереальным.

Я глубоко вдохнула и тихо произнесла:

— Эскейп.

Да, это был эскейп. Но я знала, что когда-нибудь мне все равно придется вернуться в тот мир. От этого осознания хотелось плакать. И все же… пока я здесь. Как же тут хорошо…

— Май!

Я обернулась. Позади стояла бабушка, держа в каждой руке по ведру.

— Ну что, пойдем собирать?

Я сразу поняла, что она говорит про землянику.

— Бабушка, просто что-то невероятное, — сказала я, широко раскрыв глаза, и, поднявшись, пошла к ней.

— Мы с тобой сегодня будем варить джем, так что давай постараемся собрать побольше.

— Хорошо.

Мы сели рядом друг с другом и принялись собирать ягоды. Оказалось, что бабушка принесла с собой три ведра — они были вставлены одно в другое. Сначала я подумала, что это уж слишком, но в итоге мы наполнили доверху все. Пока мы собирали ягоды, бабушка рассказывала, что дедушка любил варенье из лесной земляники даже больше, чем обычное клубничное, — и особенно подчеркивала слово «лесная». Еще она говорила о том, как сильно дедушка любил природу и как особенно увлекался камнями.

Я слушала бабушкины истории и думала о том, как, наверное, тяжело ей было потерять дедушку. Но только потом поняла, что тогда даже не представляла, как это мучительно на самом деле.

По зеленым стебелькам земляники вверх и вниз без конца сновали черные муравьи. Я положила ягоду в рот — она была сладкая, с чуть терпким ароматом, а на языке лопались мелкие зернышки.

— Твоя мама, к слову, больше любила малину. Но эту ягоду придется подождать еще с месяц.

— А мама тоже вот так тебе помогала?

Бабушка покачала головой:

— Тогда здесь еще не было столько земляники. Так много ее стало только на следующий год после смерти дедушки.

— Вот как…

Я попыталась представить тот год. И бабушку, которая, как и я совсем недавно, впервые увидела перед собой этот рубиновый ягодный ковер.

— Получается, это как будто подарок от дедушки, да?

— Именно так, — неожиданно серьезно ответила бабушка. — Потому что в тот день у меня был день рождения. Я сразу поняла, что это значит. Твой дедушка до этого ни разу не забывал о моем дне рождения.

Я не знала, что сказать, и только проговорила:

— Наверное, ты была очень рада.

Бабушка улыбнулась:

— Очень. Я была так рада, что присела на корточки прямо тут и расплакалась.

Мне вдруг показалось, будто я и правда увидела перед собой бабушку — такую, как тогда, плачущую на этом самом месте, — и поспешно заморгала.