Ведьма Запада мертва (сборник). Страница 23

— Май, а может быть, тебе не так важно, чтобы о тебе хорошо думали. Может быть, тебе просто хочется, чтобы тебя правильно понимали.

Она произнесла это так, словно осторожно вытягивала нить из кокона.

Бабушка всегда была такой: она подбирала слова бережно, словно касалась чего-то хрупкого, и только потом обращалась к собеседнику. Иногда из-за этого ее японский звучал немного неуклюже, но сама эта манера оставалась неизменной всю ее жизнь. По крайней мере, со мной она всегда была именно такой. Почему у нее это так легко получалось, безо всякого усилия, как будто это было для нее таким же естественным, как любое привычное движение? Даже сейчас я иногда вспоминаю об этом и не перестаю удивляться. Может быть, дело было в том, что японский не был для нее родным языком? Наверное, именно поэтому между ней и словом всегда сохранялось какое-то напряжение — по крайней мере, до самого конца не возникло той фамильярной небрежности, которая появляется, когда язык становится слишком уж своим. Она не позволяла словам течь по инерции и всегда старалась быть как можно точнее. И, сказав что-то, не считала дело завершенным: ей как будто важно было понять, уловил ли собеседник ее слова именно так, как она хотела. Наверное, именно в этом и состояло то, что делала бабушка.

Когда бабушка заговорила со мной, я вздрогнула и подняла голову. Она продолжила:

— Если это так, то и поправлять, и лишний раз уточнять что-то тоже имеет смысл.

Как она поняла, о чем я думаю? Я по-настоящему удивилась и сказала:

— Знаешь, а я и правда сомневалась, сказать все-таки это вслух или лучше промолчать.

Она с улыбкой закивала:

— Угу, угу.

И больше ничего не сказала.

В тот день, закончив обед, бабушка ушла: ее попросили провести в сельском клубе у подножия гор занятие по приготовлению фруктового кекса и короткий урок по разговорному английскому. Бабушка собиралась прямо на английском рассказывать, как печь фруктовый кекс.

— Надеюсь, мой английский меня не подведет, — сказала она с необычной для нее тревогой в голосе, и мне стало смешно.

Днем, когда дома никого не было, я за кухонным столом делала уроки, заданные на зимние каникулы, а после пошла в гостиную. Погода казалась такой теплой и солнечной, что я открыла окно, легла на ковер и стала рассеянно наблюдать за происходящим во дворе. Между сухими травинками проглядывала молодая, нежная зелень, и на нее лился мягкий зимний свет. Где-то совсем рядом слышалось тихое «хин-хин-хин» — так кричала горихвостка. Меня совсем разморило, и я начала засыпать.

Я уже дремала, когда вдруг совсем близко раздался пронзительный куриный крик, и я проснулась. Петух разгребал землю и что-то клевал. Ночью куры спали в курятнике, а днем свободно бродили по двору. Поодаль две курицы усердно клевали землю. Разглядеть было трудно, но, похоже, они нашли какого-то жука или червяка. Их взгляды были устремлены в одну точку на земле. И тут петух мигом подскочил и, словно так и положено, забрал добычу себе. Потом такое повторялось снова и снова. Глядя на это, я почему-то начала злиться. Во-первых, мне не понравился его заносчивый вид. С чего это он так важничает? Яйца-то ведь все равно не он несет. То, что упрек «яиц не несет», был не слишком справедлив, я и сама понимала. Ведь петух в этом не виноват, и к тому же было очевидно, что я сужу с точки зрения человеческой выгоды. Но когда захлестывают эмоции, человеку становится трудно оставаться беспристрастным.

Когда в следующий раз случилось то же самое, я уже не смогла усидеть на месте. Я вскочила и, кипя от возмущения, вышла через парадную дверь. По дороге к заднему двору я открыла дверцу сарайчика, где хранились садовые инструменты, и вытащила метлу. Решительно сжав губы, я обошла дом сзади. Там я снова увидела петуха, который в одиночку пожирал дождевого червя. Я замахнулась, собираясь изо всех сил ударить его метлой по заду, но в последний миг немного струсила, перевернула метлу и ткнула его рукояткой. Застигнутый врасплох, петух клюнул носом землю, но, поняв, что произошло, с бешеной скоростью ринулся прямо на меня. Я так перепугалась, что, к своему стыду, бросила метлу и пустилась бежать. Я думала, погоня быстро кончится, но петух оказался куда настойчивее, чем я ожидала, и не отступал до самой входной двери. Я по-настоящему испугалась.

В панике я вбежала в дом и, торопливо захлопнув дверь, невольно глубоко вздохнула. Все это было прямо как в фильме ужасов. Если бы это и правда было кино, теперь петух непременно должен был бы выскочить откуда-то внутри дома… При этой мысли я вдруг замерла. Окно в гостиной! Я же так и оставила его открытым. Осторожно заглянув в комнату, я с облегчением обнаружила, что, видимо, сама же успела его закрыть. За стеклом две курицы на солнечной полянке как ни в чем не бывало разгребали землю лапами и клевали ее. Картина была мирная, безмятежная. Я утешила себя тем, что хотя бы их недолгий покой мне удалось защитить.

Но где же все-таки петух? А вдруг он стоит прямо у входа и ждет, когда откроется дверь? Если так, неужели мне теперь всю жизнь не выйти из этого дома? Сейчас это вспоминать смешно, но тогда я всерьез думала, что оказалась в ловушке, и мне становилось все страшнее. Я подошла к двери и решила чуть-чуть, самую малость приоткрыть ее и посмотреть, что снаружи. И в тот самый миг, когда я протянула руку к дверной ручке, дверь вдруг резко распахнулась. Я невольно завопила:

— А-а-а!

— Ох, ну и напугала. Что тут у вас за переполох?

Это была бабушка. У меня сразу отлегло от сердца.

— А, это ты, бабушка… С возвращением.

— Что случилось? Пойдем пока на кухню. У меня есть кекс.

— Ух ты. Я сейчас поставлю чайник.

Я почувствовала облегчение и в то же время немного смутилась, поэтому отреагировала куда эмоциональнее обычного: почти бегом бросилась на кухню, налила в чайник воды и поставила его на огонь. Пока бабушка резала кекс и готовила чай, я рассказала ей, что случилось.

— А-а, так вот почему петух был в палисаднике. Я велела ему идти обратно за дом, так что теперь все в порядке.

— Правда? А петух не будет теперь все время за мной… охотиться?

— Нет, до такой степени злопамятными они не бывают. Переспит ночь — да нет, он уже, наверное, и так все забыл. Куры вообще такие. Все хорошо, не беспокойся.

Бабушка пододвинула ко мне кусочек кекса. Он был тяжелый, плотный, набитый всевозможными сухофруктами и орехами. Потом подала мне горячий чай, наполовину разбавленный молоком. Для меня бабушка всегда наливала побольше теплого молока.

— А вдруг нет? Раз он так разозлился, может, на самом деле я его очень задела.

Я отпила глоток молочного чая.

— Вот я бы точно не смогла забыть, если бы на меня кто-то однажды напал, — сказала я и, немного помолчав, тихо добавила: — Наверное, я вообще довольно ранимая.

Возможно, в тот момент я приоткрылась. Думаю, я словно выжидала, как бабушка отреагирует на мои слова. Она всегда принимала меня такой, какая я есть, но я еще не знала, насколько готова она будет по-настоящему вникнуть в мои подлинные, сильные переживания. Дети, сами того не замечая, устраивают взрослым такие тяжелые «испытания». А взрослые часто не замечают, что их сейчас испытывают. И потому отвечают кое-как, отделываются чем-то поверхностным. Хотя на самом деле в такие мгновения нужно уделить ребенку как можно больше внимания. Но моя бабушка была из тех, кто это понимал.

Бабушка кивнула, а потом вдруг сказала:

— А давай польем кекс кремом?

С этими словами она встала, достала из корзинки яйцо, разбила его в маленькую миску и размешала. Потом налила в небольшой ковшик молоко, добавила сахар и кукурузный крахмал — сразу вместе. Быстро все перемешивая, она поставила ковшик на огонь и, продолжая помешивать, понемногу влила туда взбитое яйцо. Когда смесь запузырилась, она добавила туда сливочное масло. Я могла бесконечно наблюдать за тем, как все эти движения без единой заминки плавно перетекают одно в другое. И даже сейчас эта картина стоит у меня перед глазами. Настолько ясно, что я, кажется, могла бы комментировать ее в прямом эфире.