Там, где встречаются приливы и гром (ЛП). Страница 66

— На территории Повстанцев. — Его зубы яростно клацают.

— Я хочу есть.

— Придется подождать до остановки.

— Скажи, куда мы едем.

Он не отвечает, словно я не стою потраченного дыхания.

— Приливы отняли твой язык, или ты дал обет молчания? — огрызаюсь я.

Хватка на моей талии становится карающей, дыхание перехватывает. Ненавижу то, как мое тело откликается на него, знает его, хочет его. Он ударил меня по голове, снова связал и везет Приливы-знают-куда. Я должна дрожать от страха, требовать, чтобы он отпустил меня. Вместо этого волосы на затылке встают дыбом там, где его дыхание касается моей кожи.

Я понятия не имею, что теперь будет, ведь предполагалось, что всю дорогу я должна ненавидеть отца.

Сердце мучительно сжимается.

Отец. Это был он.

И все те люди, которых я помогла убить, — они были невинны.

И все же я их убила. Мы их убили.

Горло перехватывает, я прерывисто вздыхаю.

У меня больше нет желания раздражать Зева.

Мы едем в тяжелом, болезненном молчании почти два часа, прежде чем Зев останавливает лошадь на тенистой поляне, окруженной высокими деревьями. Он спешивается, затем стаскивает меня с кобылы, прежде чем я успеваю запротестовать. Я молча следую за ним, когда он опускается на землю и достает еду из седельной сумки, которую, скорее всего, украл в лагере.

Резким кивком он указывает на участок травы рядом с собой. Требуется все мое терпение, чтобы не закатить глаза. По крайней мере, его молчание — это прогресс по сравнению с тем, чтобы командовать мной как собакой.

Я падаю на землю и поднимаю связанные запястья. Он смотрит на них, его губы недовольно кривятся. Затем с тяжелым вздохом он перерезает веревку кинжалом.

Железные браслеты не снимает.

Я ем в тишине, едва чувствуя вкус пищи, а навязчивые мысли давят на грудь, словно огромный валун. Дыхание становится роскошью.

У меня больше нет дома.

Нет семьи.

Нет народа.

Отец лгал. Манипулировал. Убивал.

Я делала то же самое.

Странно, когда человек теряет все за один день. Все, к чему я стремилась, оказалось ложью. Все, во что я верила, оказалось ложью. Оцепенение окутывает меня, пустота внутри груди медленно расширяется. За считаные часы я превратилась из принцессы своего народа в его палача.

Я бросаю взгляд на Зева, он наблюдает за мной, нахмурив брови. Когда наши глаза встречаются, он придает лицу бесстрастное выражение и отворачивается.

— Если ты продолжишь винить себя, то никогда не двинешься дальше, — говорит он, не глядя на меня. Челюсти сжаты. — Ты помогла мне убить их. Чтобы спастись самой. Прими это.

Я смаргиваю слезы, жгущие глаза.

— Что теперь? — шепчу я, рисуя бессмысленные узоры на траве.

Зев отвечает не сразу.

— Я не вернусь в Арбинж, — говорит он наконец. Спина прямая, как струна. — Отец решит, что меня убил либо Тормик, либо Повстанцы.

— Куда ты направишься?

Он пожимает плечами.

— Может, в Волку. Или дальше.

А как же я? Я не произношу эти слова вслух, но он все равно их слышит.

— Я не знаю, что с тобой делать, — признается он, постукивая пальцами по колену. — Но я разберусь.

— Значит, я снова твоя пленница? — спрашиваю я с усмешкой. — А как же мои желания?

Он молчит, поэтому я продолжаю:

— Почему ты ударил меня? Мы действовали вместе. Мы… — я осекаюсь. Не могу заставить себя произнести вслух, что мы сделали.

— Я не доверял тебе, потому что ты можешь напасть. — Он указывает на мои железные оковы. — И до сих пор не доверяю.

— Я исцеляла тебя каждую ночь, — возражаю я.

— Я до сих пор не понимаю зачем. — Его голос становится жестким. Взгляд каменеет. — И мне плевать.

Я стискиваю зубы. Ему не плевать. Я знаю, что не плевать.

— Глупо оставлять меня скованной. А если Повстанцы нападут?

Он внимательно изучает меня, вероятно, вспоминая прошлый раз, когда я обманом заставила его снять их.

Скривившись, Зев пододвигается ближе. Его запах обдает меня, словно теплая, приветливая волна. В безопасности, в безопасности, в безопасности, напевает какой-то идиотский голосок в голове. Я в чем угодно, но только не в безопасности рядом с мужем, в чьих глазах мерцает ненависть.

Он доказывает это, когда его рука впивается в мои волосы, оттягивая голову назад и вырывая у меня тихий вздох.

— Если ты нападешь на меня, — шепчет он, и голос его звучит как сладкая угроза, — я убью тебя. Если предашь меня — я убью тебя. А если попытаешься сбежать… — его взгляд падает на мои губы, прежде чем он снова поднимает его. Он тянется к моей щеке, но вместо этого хватает за челюсть. — Я отпущу тебя.

Глава 67

— Я отпущу тебя.

Он произносит это как обещание. Или как приговор. Не могу понять.

Тем не менее Зев расстегивает железные кандалы, касаясь пальцами моих запястий. Там, где его кожа соприкасается с моей, пробегают искры.

Оковы сидели свободно — кожа не стерта в кровь. Остались лишь едва заметные отметины, но Зев не сводит глаз с этих бледных полос.

Сила наполняет меня бурлящим приливом. Я закрываю глаза, позволяя знакомой пульсации вернуть мне почву под ногами. Мир сошел с оси, все изменилось, но дар остался при мне.

Я — целительница и маг воды.

Я могу причинять боль, уже причиняла.

Но я могу и исцелять.

Осматриваю раны Зева. Одни совсем свежие, другие — уже затянувшиеся рубцы многодневной давности.

— Я вылечу тебя. В знак перемирия.

Тяжелые слова неуютно повисают между нами. Напоминание о точно таком же моменте целую вечность назад.

Тогда это были другие Майя и Зев.

Не те, что сейчас, когда между нами зияет непреодолимая пропасть из предательства, недоверия и боли.

— Сначала подлечись сама, — грубо бросает он. — Я как-то дотянул до этого дня.

Благодаря моему лечению, неблагодарный ты осел. Я сглатываю раздражение.

Вместо споров я заставляю ладони светиться и осторожно прижимаю их к затылку, где пульсирует тупая боль. Зев отворачивается, сжимая кулаки на коленях.

Затем я убираю мелкие ссадины и синяки, оставшиеся после стычки с моим народом. Глаза жжет от непролитых слез. Проклятие.

Судорожно вдыхаю и придвигаюсь к Зеву. Он следит за мной с каменным лицом. Секунду медлю, а затем кладу ладони на его обнаженную шею, слегка касаясь большими пальцами кадыка. Он сглатывает, и я чувствую движение его горла под пальцами.

Наши глаза встречаются, и — Приливы! — я тону в его сером взгляде. Взор Зева смягчается, и на мгновение я вижу моего Зева, того, кто смотрел на меня с такой теплотой, заботой и нежностью. Словно он восхищался мной. Словно я была ответом на все его вопросы. Словно он…

— Зев… — шепчу я, срываясь на мольбу. Сама не знаю, о чем прошу.

Лучше бы я молчала.

Голос разрушает чары. Мгновение, и его глаза покрываются льдом, вытесняя всякий намек на тепло.

— Лечи быстрее, — отрезает он. — И не трогай меня. — Его лицо искажается в гневной гримасе. — И не смей называть меня Зевом.

Я пытаюсь скрыть, как дрожит нижняя губа.

Пропуская силу сквозь него, я первым делом сращиваю внутренние повреждения, включая два вновь треснувших ребра. Затем дрожащими пальцами расстегиваю его краденую рубашку. Жду, что он оттолкнет мои руки или скажет, что справится сам, но он неподвижен — лишь буравит меня холодным, стальным взглядом.

У меня перехватывает дыхание при виде его загорелой кожи. Каждую ночь я видела эти раны в тусклом сиянии луны, но, Приливы, в угасающих лучах заката они выглядят ужасно. Это уродливые багровые кровоподтеки, на некоторых даже видны следы от костяшек пальцев и глубокие, покрытые коркой раны.

Проходит несколько минут. Там, где порезы полностью затянулись, я не могу стереть шрамы. Способна лишь ускорить процесс, как в случае с толстыми прямыми линиями на его груди.