Там, где встречаются приливы и гром (ЛП). Страница 14

Зевейр тяжело сглатывает, его кадык дергается.

Не знаю, зачем я это делаю, но я нахожу его руку и переплетаю наши пальцы. Его рука вздрагивает, будто он не знает, как реагировать на мою доброту. Но этот маленький жест дает ему силы продолжить.

— Лев… — Зевейр запинается на имени друга. Он зажмуривается, словно удерживая воспоминание. — Это случилось после жестокого сражения. Ваша сторона победила. Мы отступили. Я уже устроился на ночь, обрабатывал раны, когда в палатку вбежал солдат и сказал, что мне нужно срочно идти. В тот миг я понял. Просто знал, что меня ждет.

— Что с ним случилось? — шепчу я, боясь услышать ответ.

— Маг воды. Загнал воду в его тело и заморозил. Он не мог видеть, не мог говорить. Мы жгли вокруг него костры, укрывали одеялами, пытаясь растопить его, но магический лед беспощаден. Он испытывал невообразимые муки, и я ничего не мог сделать. Лев страдал несколько часов, прежде чем умер.

Я тяжело сглатываю.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже.

Никогда бы не подумала, что разделю столько боли с Темным Командором.

Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю остановиться.

— Моими лучшими друзьями были Сура и Тумас, — тихо произношу я, голос срывается. — Близнецы. Их мать работала на дворцовой кухне. Мы выросли вместе — три тени, вечно попадающие в неприятности. Они звали меня Майя-медвежонок. Потому что в гневе я свирепая.

Сквозь слезы прорывается смех, и он вызывает слабую улыбку на губах Зевейра.

— Однажды мы пробрались в дворцовую прачечную и украли всю одежду. Связали вещи узлами и развесили по перилам, как гирлянды. — Я качаю головой. — Отец был в ярости. Тумас даже сочинил об этом песню. Мы были неразлучны. Сура всегда надеялась, что мы с Тумасом поженимся и станем настоящей семьей.

Моя улыбка медленно гаснет, и хватка Зевейра вокруг меня становится крепче.

— Но они не были магами. А в Тундрейне это означает, что ты расходный материал. Пять лет назад их отправили на границу, несмотря на мои мольбы. Отец не делает исключений. Даже для меня. Особенно для меня. — Голос становится хриплым. — Они писали мне каждую неделю — длинные, глупые письма. Тумас диктовал Суре, потому что я всегда дразнила его за ужасный почерк. Я сохранила каждое письмо. Перечитывала их, когда не могла уснуть.

Я замолкаю, собираясь с духом.

— Произошла большая битва. Одна из худших. Столько раненых, столько убитых. Мы победили — с трудом, но победили. Они вернулись в лагерь. Я знаю это, потому что Сура написала мне письмо. Сказала, что она в безопасности, что они выжили. И что, возможно, через пару недель вернутся домой. Я спала с этим письмом под подушкой. Цеплялась за него, как за обещание. Ее письмо дошло, Зевейр, а она — нет.

Он замирает, не дыша.

— Спустя несколько часов после окончания битвы на них напали. Под покровом ночи. Проклятые приливами трусы, — выплевываю я, щеки мокрые от слез. — Все было сожжено дотла. Ни одного выжившего.

Зевейр сглатывает. Он притягивает меня ближе, пока я не оказываюсь плотно прижата к его твердой груди.

— Мне… мне жаль, — шепчет он. Желваки гуляют на его скулах, дыхание прерывистое.

— Все в порядке. Это не исцелить, — говорю я почти самой себе. — Некоторые раны никогда не закрываются. Сколько ни проводи над ними светящимися руками.

Глава 11

На следующее утро сон покидает меня медленно и томно, словно ленивый отлив. Каждая клеточка моего тела ощущает приятное тепло. Я пытаюсь шевельнуться, но не могу — на ногах и талии лежит тяжелый груз.

Веки вздрагивают, я прищуриваюсь от солнечного света.

И замираю от странного зрелища: Зевейр спит рядом, наши руки и ноги переплетены. Хотя мы ложимся вместе каждую ночь, просыпаюсь я всегда в одиночестве. Он встает первым — вечно ждет меня уже одетый и мрачный.

Но не сегодня.

Я хмурюсь, разглядывая его лицо. Не заболел ли? Он никогда не спит дольше меня. Осторожно высвободив руки, я прижимаю ладони к его шее, посылая внутрь мягкую волну силы. Вроде бы все в порядке — никаких признаков недуга.

Он тихонько посапывает, и я не могу сдержать улыбки. Лоб разгладился, лицо расслаблено, полные губы слегка приоткрыты. Разительный контраст с тем выражением застывшей муки, которое я видела вчера, когда он рассказывал о друге.

Мне не стоит думать о том, как он произносил имя Левейнта — с благоговением и болью, будто каждое слово давалось ему с трудом. Или о том, как сорвался его голос, словно воспоминание резануло по живому. Или о том, как сильно мне хотелось в тот миг забрать его боль и нести ее вместе со своей.

В памяти всплывает еще одна деталь: он назвал родителей Лева «не магами», а не «чернью». Мелочь, возможно. Но из уст самого могущественного мага шторма это прозвучало как нечто большее. Трещина в образе, который я себе нарисовала. Проблеск человека под личиной чудовища.

Зевейр умеет удивлять.

Я ведь тоже рассказала ему о своем горе — о Суре и Тумасе, — и он не стал отделываться банальностями или жалостью. Он просто слушал. Будто одно его молчание могло разделить тяжесть моей печали.

Я не должна замечать, как солнечный свет ложится на сильную линию челюсти, смягчая щетину. Или как тень от ресниц, черных как ночь, падает на щеки. Взгляд опускается ниже, задерживаясь на мощной шее, широких плечах и ложбинке между ключицами. Внизу живота разливается тепло, и дело вовсе не в жаре его тела.

Но что за брат ждет меня в Арбинже? Будет ли он так же хорош собой?

Острое чувство вины пронзает сердце, и я заставляю себя отвернуться.

Дак.

Он бы понял, почему я сплю в объятиях Зевейра — ему бы это не понравилось, но он бы понял. Он хотел бы, чтобы я была в тепле, безопасности и оставалась живой. Но мысли, которые лезут в голову прямо сейчас… это уже слишком похоже на предательство.

Я отодвигаюсь дальше, увеличивая расстояние между нами, и хватка Зевейра усиливается, будто даже во сне он не может отпустить меня. Он хмурится, веки дрожат, и глаза открываются — затуманенные сном, который он тут же смаргивает. Его рука скользит по изгибу моего бедра, прежде чем он осознает, что мы все еще касаемся друг друга.

Я замираю.

Он тоже.

Осознание бьет наотмашь, и он быстро разжимает руки.

Я отползаю еще дальше.

— Прости. — Его глубокий голос хриплый со сна, и я ненавижу ту часть себя, которая хочет услышать его снова. Он откашливается. — Я проспал.

— Все в порядке, — тихо отвечаю я с робкой улыбкой. Она кажется чужой на моем лице. Его взгляд падает на мои губы. Предательский жар заливает щеки, и я притворяюсь, что не понимаю причины.

— Твой брат, — выпаливаю я, потирая большим пальцем обручальное кольцо. — Он тоже прошел через много сражений?

При упоминании Фарамира лицо Зевейра омрачается.

— Нет, — отрезает он. — Маг земли он или нет, кронпринц освобожден от участия в битвах. Слишком большой риск для будущего короля.

— Оу. Вы с ним… близки?

— Нет. — На этот раз слово звучит как окончательный приговор.

Зевейр поднимается прежде, чем я успеваю спросить что-то еще.

Остаток утра выдается странным. Между нами устанавливается хрупкое перемирие: он сегодня ни разу меня не оскорбил, а я не чувствовала нужды напоминать ему о крови на его руках. Даже тишина, что висит между нами под заснеженными деревьями, обычно пропитанная едва сдерживаемым презрением, теперь кажется… комфортной.

И все же я медлю, прежде чем спросить:

— Как думаешь, когда я смогу… помыться?

Я съеживаюсь, едва слова слетают с губ. Большинство ночей я просто протирала лицо и шею талым снегом, а потом грелась у костра, пока не проходила дрожь. Прошло всего несколько дней, но я не представляю, как выдержать недели без нормального купания.

К тому же я сама дала Зевейру повод поиздеваться надо мной. Назовет ли он меня изнеженной принцессой? Избалованной, пустой девчонкой? Или этим своим любимым «неженкой»?