Джейн из Лантерн-Хилл. Страница 4

Филлис, дочь тети Сильвии, ходила не в Святую Агату, а в Хиллвуд-Холл – более новую и дорогостоящую школу, – и могла назвать столицу не только Канады, но и каждой провинции. Джейн не любила Филлис. Иногда Джейн устало размышляла о том, что, должно быть, это с ней что-то не так, раз вокруг столько людей, которые ей не нравятся. Но Филлис вела себя так снисходительно… а Джейн ненавидела, когда до нее снисходят.

– Почему тебе не нравится Филлис? – как-то раз спросила бабушка, сверля ее взглядом, способным, по мнению Джейн, минуя стены, двери и прочие препятствия, достигать самых дальних глубин души. «Она красивая, женственная, воспитанная и умная… ничем на тебя не похожа», – казалось, хотела добавить бабушка.

– Она ведет себя покровительственно.

– Ты понимаешь смысл слов, которые произносишь, дорогая? – поинтересовалась бабушка. – Тебе не кажется, что… возможно… ты завидуешь Филлис?

– Нет, не кажется, – решительно отозвалась Джейн. Она не завидовала Филлис.

– Конечно, должна признать, она очень отличается от твоей Джоди, – проговорила бабушка. Насмешка в ее голосе заставила Джейн злобно сверкнуть глазами. Ей было невыносимо слышать, как кто-то насмехается над Джоди. Но что она могла поделать?

Глава 3

Они с Джоди дружили уже год. Обеим было по одиннадцать, и Джоди, как и Джейн, обгоняла ростом сверстниц, хотя и не отличалась таким же крепким телосложением. Худенькая и болезненная, она выглядела так, будто всю жизнь недоедала (что вполне могло оказаться правдой), пусть и жила в пансионе – пятьдесят восьмом доме по Джой-стрит – некогда фешенебельной резиденции, теперь превратившейся в грязное трехэтажное заведение.

Прошлой весной Джейн как-то вечером сидела на скамейке в старой заброшенной беседке на заднем дворе. Мама и бабушка уехали, а тетя Гертруда слегла в постель с ужасной простудой (иначе Джейн не оказалась бы в беседке). Она выбралась туда, чтобы полюбоваться полной луной – у Джейн были свои причины для любви к луне – и цветущей вишней в саду пятьдесят восьмого дома. Вишня, с висящей над ней луной, похожей на огромную жемчужину, казалась такой прекрасной, что Джейн, глядя на нее, почувствовала странный ком в горле, как будто собиралась заплакать. А потом… она услышала, как кто-то и впрямь плачет за оградой. Приглушенные жалобные звуки ясно раздавались в тихом, прозрачном воздухе весеннего вечера.

Джейн вышла из беседки, обогнула гараж, миновала одиноко стоящую собачью будку, в которой никогда не бывало собаки – по крайней мере, на памяти Джейн, – и добралась до ограды, которая переходила здесь в деревянный забор между домами шестьдесят и пятьдесят восемь. За собачьей будкой посреди зарослей плюща в заборе была сломана доска, и Джейн, протиснувшись сквозь образовавшийся зазор, оказалась в неопрятном дворе пятьдесят восьмого дома. Сумерки еще не сгустились, и Джейн смогла разглядеть девочку, сжавшуюся у корней вишни, которая горько плакала, спрятав лицо в ладони.

– Я могу помочь?

Эта фраза, пусть сама Джейн об этом и не подозревала, ключевым образом отражала ее характер. Любой другой, вероятно, спросил бы: «Что случилось?», но Джейн всегда стремилась помочь; и хотя она была еще слишком юна, чтобы это осознать, но трагедия ее маленького существования заключалась в том, что никто из окружающих не нуждался в помощи – даже мама, у которой было все, чего душа пожелает.

Девочка под вишней прекратила всхлипывать и поднялась на ноги. Она посмотрела на Джейн, а Джейн – на нее, и что-то произошло. Позднее Джейн говорила: «Я поняла, что мы – из одного теста». Джейн увидела девочку примерно своего возраста, с бледным личиком под густой прямой челкой темных волос. Волосы, казалось, давно не мыли, но под ними скрывались прекрасные карие глаза, другого оттенка, чем у Джейн. Глаза Джейн походили на золотисто-коричневые бархатцы с затаенной в них смешинкой, но глаза девочки были темными и печальными… настолько печальными, что у Джейн сжалось сердце. Она точно знала, что у такого юного человека не должно быть таких печальных глаз.

На девочке было ужасное старое синее платье, явно с чужого плеча. Слишком длинное и вычурное, все грязное, в жирных пятнах. Оно висело на ней как яркая тряпка на пугале. Но Джейн не обратила внимания на платье. Все, что она видела, – эти чудесные глаза.

– Я могу помочь? – повторила она.

Девочка покачала головой, а в больших глазах собрались слезы.

– Посмотри, – махнула она рукой.

Джейн повернулась. Между вишней и забором она увидела нечто, напоминающее неровную цветочную клумбу, усыпанную втоптанными в землю розами.

– Это Дик сделал, – всхлипнула девочка. – Специально… потому что это мой садик. Миссис Саммерс прислали цветы на прошлой неделе… двенадцать огромных алых роз ко дню рождения… а сегодня утром она сказала, что они уже не годятся, и велела выкинуть. Но я не смогла… они все равно такие красивые. Я пришла сюда, сделала клумбу и воткнула розы. Конечно, они не простояли бы долго… но цветы такие чудесные, я притворилась, что у меня есть свой садик… а теперь… теперь… Дик просто пришел и растоптал их… и смеялся.

Она снова зарыдала. Джейн не знала, кто такой Дик, но в эту секунду она с радостью свернула бы ему шею своими маленькими, но сильными руками. Джейн обняла девочку.

– Ничего. Не плачь. Давай сорвем вишневых веток и воткнем их в твою клумбу. Они свежее роз – и только представь, как красиво они будут смотреться в лунном свете.

– Я боюсь, – всхлипнула девочка. – Вдруг это разозлит мисс Уэст?

И снова Джейн ощутила волну сочувствия. Так эта девочка тоже боится людей!

– Тогда мы просто заберемся на ту толстую ветку и насладимся видом, – предложила Джейн. – Мисс Уэст не разозлится?

– Думаю, нет. Хотя она уже и так злится, потому что я споткнулась с подносом стаканов перед ужином и три разбились. Она сказала, если так продолжится – я еще пролила суп на шелковое платье мисс Тэтчер вчера, – она меня отошлет.

– Куда?

– Не знаю. Мне некуда больше идти. Но она говорит, что я бесполезная и что держат меня только из милосердия.

– Как тебя зовут? – спросила Джейн. Они с кошачьей ловкостью взобрались на вишневое дерево, и его белизна закрыла и укутала их, заключив в собственный душистый мир.

– Джозефина Тернер. Но все называют меня Джоди.

Джоди! Джейн понравилось это имя.

– А я Джейн Стюарт.

– Я думала, тебя зовут Виктория, – призналась Джоди. – Мисс Уэст так говорила.

– Нет, Джейн, – твердо отозвалась Джейн. – В крайнем случае – Джейн Виктория, но я – Джейн. А теперь, – весело проговорила она, – давай знакомиться.

Прежде чем вернуться домой сквозь дыру в заборе, Джейн выяснила все, что касалось Джоди. Ее родители умерли, когда она была еще младенцем. Кузина матери, кухарка в пансионе, взяла ребенка себе, и ей позволили оставить девочку в пятьдесят восьмом доме, если она не будет выпускать ее из кухни. Два года назад кузина Милли умерла, а Джоди просто «осталась». Она помогала новой кухарке: чистила картошку, мыла посуду, подметала, вытирала пыль, бегала с поручениями, чистила ножи… а недавно ее повысили до прислуживания за столом. Джоди спала в маленькой мансарде, где летом стояла жара, а зимой холод, носила старье, которое отдавали постояльцы, и ходила в школу, когда выдавались менее загруженные дни. Она никогда не слышала ласкового слова в свой адрес, никто не замечал ее – кроме Дика, племянника и любимца мисс Уэст. Он дразнил и мучал ее, обзывал «благотворительным ребенком». Джоди ненавидела Дика. Однажды, когда все разошлись, она проскользнула в гостиную и наиграла коротенькую мелодию на фортепиано, но Дик рассказал об этом мисс Уэст, и Джоди строго-настрого запретили вновь прикасаться к инструменту.

– А я мечтаю научиться играть, – печально добавила она. – Фортепиано и садик – большего мне в жизни не надо. Я бы очень хотела сад.

Джейн в очередной раз пожалела, что все так устроено. Она не любила играть на фортепиано, но бабушка настояла на уроках музыки, и Джейн исправно занималась, чтобы порадовать маму. А бедная, жаждущая музыки Джоди не могла с ней соприкоснуться.