Джейн из Лантерн-Хилл. Страница 2

Джейн ненавидела, когда ее называли Викторией. Но так звали ее все, кроме мамы: для мамы она была Джейн Виктория. Джейн догадывалась, что бабушке это не по душе – она знала, что по какой-то неведомой причине бабушка на дух не переносит имя Джейн. А Джейн оно нравилось – всегда нравилось, – и она думала о себе как о Джейн. Викторией ее назвали в честь бабушки, а вот откуда взялось имя Джейн, она не знала. Среди Кеннеди и Андерсонов никого так не называли. Лет в одиннадцать она начала подозревать, что это имя досталось ей по линии Стюартов, о чем Джейн очень сожалела. Ей не хотелось думать, что именем она обязана отцу. Отца Джейн ненавидела так, как только может ненавидеть маленькое сердечко, вовсе не созданное для ненависти – даже по отношению к бабушке. Временами Джейн боялась, что все-таки ее ненавидит – и это было бы просто ужасно, ведь бабушка заботится о еде и одежде и дает ей возможность учиться. Джейн знала, что должна любить бабушку, но это давалось ей отнюдь не просто. Зато маме, очевидно, не стоило никакого труда. Впрочем, бабушка любила маму, а это совсем другое дело. Любила ее так, как никого на свете. А Джейн она не любила – Джейн всегда это знала. И чувствовала, как не нравится бабушке любовь матери по отношению к ней.

– Ты разводишь вокруг нее слишком много церемоний, – однажды презрительно бросила бабушка, когда мама переживала из-за больного горла Джейн.

– Она – все, что у меня есть.

Бледное лицо бабушки покраснело.

– Полагаю, я пустое место, – проговорила она.

– О, мама, ты же знаешь, я не это имела в виду, – жалобно отозвалась мама, всплеснув руками – этот ее жест всегда напоминал Джейн двух маленьких белых бабочек. – Я хотела сказать… что она… это мой единственный ребенок…

– И ты любишь этого ребенка – его ребенка – больше, чем меня!

– Не больше… просто по-другому, – умоляюще возразила мама.

– Неблагодарная! – процедила бабушка. Всего одно слово, но сколько яда ей удалось в него вместить. На этом она вышла из комнаты со все еще алеющими щеками и горящими голубыми глазами под заиндевело-белыми волосами.

Глава 2

– Мамочка, – еле выговорила с распухшим горлом Джейн, – почему бабушка не хочет, чтобы ты любила меня?

– Милая, это вовсе не так, – склоняясь над Джейн, ответила мама, похожая на розу в свете лампы с розовым торшером.

Но Джейн знала, что не ошибается. Знала, почему мама лишь изредка целует или ласкает ее в присутствии бабушки. Это заставляло бабушку сердиться – тихим, ледяным, жутким гневом, который словно замораживал воздух вокруг нее. Джейн даже радовалась, что мама не часто осмеливалась на нежность. Зато восполняла ее, когда они оставались наедине. Но как же редко они оставались наедине! Даже сегодня времени у них почти не оставалось – мама уходила на званый прием. Она посещала их почти каждый день – то один, то другой, – иногда не только вечером, но и после обеда. Джейн нравилось смотреть на нее перед выходом. Мать знала это и обычно устраивала так, чтобы у Джейн получалось взглянуть. Она всегда носила чудесные наряды и выглядела прелестно. Джейн не сомневалась, что у нее самая красивая мама в мире. И задавалась вопросом, как у настолько очаровательной матери могла родиться такая невзрачная и неуклюжая дочь.

– В красавицу не превратишься – у тебя слишком широкий рот, – сообщила ей как-то девочка из школы Святой Агаты.

Мамины губы напоминали розовый бутон, крошечный и алый, с ямочками в уголках. А глаза голубые… но не ледяные, как у бабушки. Голубые глаза могут быть совершенно разными. Мамины походили на небо, просвечивающее между огромными облаками летним утром. Волосы напоминали теплое, подвижное золото, и сегодня мама уложила их, откинув со лба, локонами за ушами и возле шеи. Она надела платье из желтого крепа с прикрепленной к изящному плечу чудесной розой более насыщенного желтого цвета. Джейн казалось, что мама походит на прекрасную золотую принцессу с бриллиантовым браслетом, едва заметно сияющим на кремовом сатине кожи. Бабушка преподнесла ей этот браслет ко дню рождения на прошлой неделе. Бабушка всегда дарила маме красивые вещи. И выбирала одежду – прелестные платья, шляпки, накидки. Джейн не знала, что, по общественному мнению, миссис Стюарт излишне наряжается, но ей казалось, что маме нравятся вещи попроще, и она только притворяется, что любит роскошь, чтобы не задеть бабушку.

Джейн очень гордилась красотой матери. Все в ней замирало от восторга, когда она слышала восхищенный шепот: «Разве она не прекрасна?» Она почти забыла о больном горле, глядя, как мама надевает роскошную парчовую накидку под цвет глаз, с воротником из серой лисицы.

– Какая же ты милая, мамочка! – проговорила Джейн, протягивая руку и касаясь маминой щеки, когда та наклонилась ее поцеловать. Это все равно что коснуться розового лепестка. И ее ресницы лежали на щеках, как шелковые веера. Некоторые люди, как давно выясняла Джейн, выглядят тем лучше, чем дальше находятся, но чем ближе наклонялась мама, тем казалась прекраснее.

– Доченька, ты очень плохо себя чувствуешь? Мне совсем не хочется оставлять тебя одну, но…

Мама не закончила, но Джейн знала, что она хотела сказать: «Бабушке не понравится, если я останусь».

– Мне уже лучше, – благородно отозвалась Джейн. – Мэри присмотрит за мной.

Но когда мама ушла, шурша тафтой, Джейн почувствовала, как в горле встает огромный ком, не имеющий никакого отношения к опухшим миндалинам. Слезы уже готовы были брызнуть из ее глаз… но Джейн не позволила себе заплакать. Много лет назад, когда ей было не больше пяти, она услышала, как мама кому-то похвалилась: «Джейн никогда не плачет. Она не плакала, даже когда была младенцем». И с того дня Джейн всегда следила за тем, чтобы не расплакаться, даже ночью, лежа в кровати. У мамы так мало поводов гордиться: нельзя подвести ее хотя бы в одном.

Но она чувствовала себя страшно одинокой. За окном завывал ветер. Высокие окна уныло громыхали, и дом, казалось, заполонили враждебные звуки и шорохи. Ей хотелось, чтобы Джоди пришла и посидела с ней. Но она знала, что об этом бесполезно даже мечтать. Она отлично помнила тот единственный раз, когда Джоди заходила в дом шестьдесят.

– Зато, – пробормотала Джейн, стараясь находить во всем светлую сторону, несмотря на саднящее горло и головную боль, – сегодня мне не придется читать им Библию.

Под «ними» Джейн подразумевала бабушку и тетю Гертруду. Мама появлялась изредка, поскольку почти всегда уходила в гости. Но каждый вечер перед отходом ко сну Джейн полагалось читать главу из Библии бабушке и тете. Ни один час в сутках не был Джейн ненавистен сильнее. И она прекрасно понимала, что именно поэтому бабушка и заставляла ее читать.

Читать всегда садились в гостиной, куда Джейн неизменно заходила с содроганием. Огромная, тщательно обставленная комната, заполненная настолько, что передвигаться по ней, ничего не опрокинув, получалось с трудом, и вечно холодная, даже в самые теплые летние вечера. А уж какой холод там стоял зимой! Тетя Гертруда брала с мраморной столешницы, стоявшей посреди комнаты, огромную семейную Библию с тяжелой серебряной застежкой и перекладывала на маленький столик между окнами. Затем тетя с бабушкой садились за столом друг напротив друга, а Джейн – между ними, пока прадедушка Кеннеди хмурился на нее со старой, потускневшей картины в тяжелой, потемневшей от времени позолоченной раме, окаймленной по обеим сторонам синими бархатными занавесками. Та женщина на улице сказала, что дедушка Кеннеди был приятным и доброжелательным, но явно не его отец. Джейн искренне считала, что он выглядит так, будто готов перекусить гвоздь.

– Открой четырнадцатую главу «Исхода», – приказывала бабушка. Глава, разумеется, каждый вечер менялась, но тон бабушкиного голоса – нет. Он всегда выбивал Джейн из колеи, и она не могла найти нужное место. А бабушка с ненавидящей улыбкой, словно говорившей: «Так ты даже этого не можешь сделать», протягивала тонкую, морщинистую руку, украшенную богатыми старомодными кольцами, и открывала нужное место с поразительной точностью. Джейн спотыкалась и оговаривалась в словах, которые отлично знала, просто от волнения. Иногда бабушка велела: «Погромче, Виктория, будь добра. Я надеялась, в школе Святой Агаты тебя научат хотя бы открывать рот при чтении, раз уж не сумели научить географии и истории». И Джейн повышала голос так внезапно, что тетя Гертруда подскакивала. А на следующий же вечер могло звучать: «Не так громко, Виктория, будь любезна. Мы не глухие». И голос несчастной Джейн стихал почти до шепота.