Криминалист 8 (СИ). Страница 3

Не тот Майами, какой я видел из окна диспетчерской аэропорта ночью летом, состоящий из далеких огней и посадочных полос. Дневной Майами. Город, непохожий ни на Вашингтон, ни на Хьюстон, ни на что-либо другое на моем опыте.

Яркий, залитый солнцем, от которого больно глазам. Высокие и тонкие пальмы вдоль хайвэя, с растрепанными кронами, как зеленые фейерверки на палочках.

Билборды на двух языках, иногда на трех: «Бэнко Популар — su banco de confianza», «Кока-Кола — Тома ло Мехор», «Никсон — четыре года процветания». Одноэтажные дома с плоскими крышами, розовые, голубые и белые, такие цвета почти не существуют в вашингтонской палитре, где все кирпичное, серое либо кремовое.

Через каждые два квартала попадалась кубинская кофейня с открытым окошком на тротуар, рядом очередь из трех-четырех мужчин, держащих маленькие стаканчики эспрессо в руках. Быстрая речь и жесты.

Маленькая Гавана начиналась еще до того как мы ее достигли: испанский язык, кубинский кофе и запах чеснока с жареным подорожником пропитывали воздух за много кварталов до Кайе Очо.

— Дело Фуэнтеса, — говорил Брэдшоу, не отрывая глаз от дороги. Левую руку держал на руле, правой вынимал изо рта сигарету, вставлял обратно. — Официально открыто. Ведет детектив Ромеро из майамской полиции. На бумаге. В реальности последняя запись в журнале сделана сегодня утром, там только одна строчка: «Опрос соседей без результата.» И все. Они там даже не чешутся.

— Почему?

— Не знаю. Может, только начали раскачиваться. Или напуган. Хотя, может ему позвонили. Это Майами, Итан. Здесь половина города говорит по-испански, четверть выходцы из Кубы, и каждый второй кубинец либо работает на ЦРУ, либо торгует наркотиками, либо делает и то и другое одновременно. Полиция плавает в этом дерьме, как рыба в мутной воде, и предпочитает не высовываться на поверхность.

Хайвэй свернул на юг. Слева залив Бискейн, голубой, с белыми парусами яхт и далекими силуэтами Майами-Бич.

Справа портовая зона. Краны, склады, контейнеры, масштаб меньше, чем в Хьюстоне, но шума больше.

Десятки грузовиков стояли в очередях у ворот, ревели дизелями и сигналили. Рыба давала тяжелый и сырой запах, как будто океан вывернули наизнанку и разложили на бетоне.

— Причал Касаса номер семь, — продолжал объяснять Брэдшоу. — Дальний конец портовой зоны, у самого выхода в залив. Шесть траулеров, два причальных мола, контора на берегу. Рядом оптовый рыбный рынок, работает с четырех утра. Фуэнтеса нашли в конторе пятого ноября, утром, грузчик пришел за накладными и увидел его через окно. — Он помолчал. — С тех пор контора закрыта. Полиция еще не сняла оцепление. У меня есть ордер на осмотр.

Мы свернули с хайвэя на двухполосную портовую дорогу, вдоль забора с колючей проволокой. По ту сторону забора показались ржавых, цветных штабеля контейнеров, с надписями на десятке языков: «Маэрск», «Сиэлэнд», «Эвергрин», «Гамбург Зюд». Между контейнерами сновали погрузчики, «Кларки» и «Хайстеры», маленькие желтые машинки, тащившие двадцатитонные коробки, как муравьи тащат сахар.

На воротах цепь и замок, в будке сидел охранник. Брэдшоу показал удостоверение. Охранник кубинец, лет пятидесяти, в форменной рубашке с нашивкой «Порт Майами Секьюрити», посмотрел удостоверение, записал номера в журнал и открыл ворота.

Перед нами появились причалы. Длинные бетонные пальцы, уходящие в залив, с кнехтами, лебедками и фонарями на столбах.

У причалов стояли суда, сухогрузы, контейнеровозы, один танкер, низкий, с красным днищем, осевший до ватерлинии. И рыболовные, деревянные, некрупные траулеры, дальше, у седьмого причала, с высокими рубками и стрелами траловых лебедок.

Брэдшоу остановил машину у низкого здания из шлакоблока и с плоской крышей, с вывеской «Флорида Марин Фиш». Синие буквы на белом фоне, рядом улыбающийся нарисованный тунец. Под вывеской дверь, заколоченная крест-накрест двумя досками, и желтая полицейская лента, слегка провисшая.

— Здесь, — сказал Брэдшоу.

Мы вышли. Жара немедленно обволокла нас.

Из-за стены рыбного рынка доносился грохот, там кололи лед, таскали ящики, катали тележки, слышались голоса на испанском и английском. Чайки кричали, кружа над причалом, белые, крупные, наглые, пикировали к ящикам с рыбой и тут же взмывали.

Я стоял у заколоченной двери портовой конторы, в двух тысячах миль от Вашингтона, и смотрел на поникшую полицейскую ленту. Брэдшоу достал ключ, у него был дубликат. Снял доски и открыл дверь.

— Добро пожаловать в Майами, специальный агент Митчелл, — сказал он без улыбки.

Я вошел внутрь.

Глава 2

Рыбная контора

Внутри пахло как в погребе после долгого дождя, затхло, с примесью того специфического духа, который остается в помещении, где недавно умер человек.

Брэдшоу за моей спиной щелкнул выключателем. Под потолком загудела люминесцентная лампа в металлическом корпусе, мигнула пару раз и встала на режим, заливая комнату холодным голубоватым светом. От такого света даже живые выглядят как покойники, а покойник, надо думать, выглядел еще хуже.

Контора оказалась примерно такой, как описывал Брэдшоу, то есть маленькой. Я прикинул на глаз, десять футов на двенадцать, не больше.

Окно с решеткой выходило на причал, стекло заклеено снаружи серой полицейской лентой. Дверь черного хода в дальней стене, заколоченная изнутри двумя досками крест-накрест.

Бетонный пол выкрашен темно-серой краской под цвет палубы, по краям краска облезла до бетона. Стены оштукатурены и побелены, под потолком желтые разводы от протечек.

Слева у стены металлический шкаф «Стилкейс» салатного цвета, на четыре ящика, верхний наполовину выдвинут. Рядом канцелярский стол из ламинированного ДСП с металлическими ножками.

На столе пишущая машинка «Олимпия Эс-Эм-9», портативная, в потертом кожаном чехле, рядом стопка накладных, перевернутая чашка с отколотым краем, пустая банка кофе «Бастелло». Между шкафом и столом деревянное офисное кресло на колесиках, с потертой кожаной обивкой.

Спинка темно-коричневая, в нижней части следы от проволоки, две глубокие борозды через дерево.

— Это то самое, — сказал Брэдшоу. Он стоял у двери, не входил дальше порога, жевал свою незажженную сигарету. — Кресло. Полиция оставила, не забрала на экспертизу. Ромеро решил, что это лишнее.

— Лишнее, как же, — повторил я.

— Ага. Зачем экспертизе кресло, на котором двое суток висел труп с перерезанным горлом. Лишняя работа для лаборатории.

В центре комнаты, ближе к столу, стоял длинный деревянный ящик высотой по пояс, для хранения рыбы, обитый цинком изнутри, с откидной крышкой. Цинк пожелтел от старости и въевшейся рыбьей чешуи, но на верхней доске, с торца, явственно темнело пятно неправильной формы, размером с обеденную тарелку.

Кровь, впитавшаяся в дерево, побуревшая до цвета крепкого чая. Под ящиком на бетоне еще пятна, поменьше, в виде дорожки к креслу.

Я достал взятый у Брэдшоу «Никон Эф» с черным корпусом, видоискатель с призмой, объектив пятьдесят миллиметров, светосила один и четыре. К нему прилагалась импульсная вспышка «Вивитар 283», на синхрокабеле. Зарядил пленку «Кодак Три-Икс Пан», четыреста единиц чувствительности, тридцать шесть кадров.

— Сначала общие планы, — сказал я больше себе. — Потом детали.

Брэдшоу отступил еще на полшага в коридор, чтобы не попасть в кадр. Я снимал методично.

От двери общий вид комнаты, потом четверть оборота вправо на стол с пишущей машинкой, еще четверть ящик и кресло, еще четверть только шкаф. Восемь кадров круговой панорамы, каждый с перекрытием около двадцати градусов.

Вспышка била в стены резкими белыми хлопками, между вспышками комната снова становилась серой и мертвой.

Потом крупные планы. Пятно на ящике, с линейкой «Старретт» на двенадцать дюймов рядом для масштаба. Борозды на спинке кресла, штангенциркулем замерил ширину каждой борозды, одна восемнадцатая дюйма, проволока тонкая, оцинкованная, такой обычно вяжут краболовные ловушки.