Яйца всмятку (СИ). Страница 9

Трусы остаются лежать рядом с джинсами. А я, прикрываясь простынкой, иду в направлении кресла. Этот Бабич… Он уже там. Напялил перчатки и маску. Как будто у меня между ног карантин.

— Прошу, — указывает на кресло.

Я что, должна ложиться вот так, у него на глазах? Но не просить же его отвернуться?

Кое-как приноровившись и краснея всем телом, я стелюсь. Зад он уже рассмотрел, полагаю. Теперь пришёл черёд переда.

Ложусь, развожу ноги в стороны. Бабич подходит, лёгким движением рук поправляет мои неуклюжие икры.

— Так, ну, посмотрим, — садится. И теперь мне видна голова. Это если привстать. А так, только лоб и макушка.

Что-то это мне напоминает… Только вот, что? Ах, да! Нечто давно позабытое! То, как Сорокин выглядывал, делая мне… Ну, вы поняли.

Бабич трогает. Пока только лобок. Даже фонариком светит. Я кусаю губу. Представляю, что он не мужчина, а женщина. И почему-то меня беспокоит, как я выгляжу с той стороны? Насколько… не знаю! Красиво? Если так можно выразиться.

— Ну, да, прогресс на лицо, — изрекает Валерий Егорович.

— Точнее, на другое место, — вырывается у меня.

Он усмехается, смотрит поверх моего гладко бритого холмика.

— Осмотрю вас поглубже. Раз уж вы согласились, — слышу я фразу.

И почему в его речи мне слышится явный подтекст? Поглубже. Согласились.

Внутрь меня проникает металл. Я пытаюсь расслабиться.

— Не зажимайтесь, — советует Бабич, — Цикл регулярный?

— Да, — отвечаю.

— Кровотечения обильные?

— Да, — вспоминаю, что день, или два в каждом месяце я боюсь подниматься со стула…

— В промежутках между месячными кровит? — уточняет по-свойски. Или мне кажется?

— Да, — делюсь я, — Бывает. Ещё до месячных может кровить очень долго и после.

— Ясно, — его инструмент покидает влагалище.

«И что же вам ясно?», — хочу я спросить. Но молчу.

— Одевайтесь, — встаёт.

Я с какой-то неявной досадой сажусь, а потом поднимаюсь, держа вокруг бёдер простынку. Как будто рассчитывала на большее. Интересно знать, на что?

Бабич не слишком высокий. Отмечаю это, пока он моет руки возле раковины. Но достаточно крепкий.

«Не ущипнёшь», — как говорит Инка. А мне и не хочется!

Я снова присаживаюсь к столу.

— Сходите на УЗИ, а после ко мне, с результатами, — диктует он себе под нос.

— Зачем это? — недоумеваю я.

Бабич глядит на меня:

— Недолеченный эндометриоз может стать причиной осложнений. И, раз уж вы здесь, то мы будем лечиться.

Я ощущаю себя по-дурацки. Вот также я обращаюсь и к Катьке, когда она меня не слушается. Говорю ей: «Мы будем учиться», «Мы будем кушать», «Мы будем взрослеть и умнеть» и т. п.

— А как же эти… ну, как их? Животные, — озадаченно интересуюсь.

— Какие животные? — хмурится Бабич.

— Ну… вши, — опускаю глаза.

Он издаёт короткий смешок:

— Вошь — это мелкий кровососущий паразит, а не животное.

— И всё-таки? Они ещё… там? — говорю, а сама ощущаю зуд. Может быть, это фантомный?

— Пока не видно. Но это не значит, что нужно прекращать лечение. Я вам советую, как минимум ещё дней пять продолжать в том же духе. Чтобы не было рецидива, — советует Бабич.

Я вздыхаю:

— Понятно.

— Не переживайте вы так, — утешает меня Айболит, — По статистике, каждый десятый человек на планете хоть раз в жизни сталкивался с площицей.

— С кем? — хмурюсь я.

— Фтириус, она же лобковая вошь, — конкретизирует доктор.

«Как? И вы тоже сталкивались?», — хочу я спросить. Но молчу. И невольно смотрю на его руку. На безымянном пусто! Правда, мне кажется, там ещё заметна полоска кольца. Вероятно, он снял его только недавно? А летом успел загореть.

— До встречи, Ольга Викторовна, — вручает мне карту.

Я принимаю её. Встаю, чтоб уйти. Напоследок бросаю:

— Спасибо вам.

— Будьте здоровы! — отзывается он, не поднимая глаз от стола. И уже заполняет своим беглым почерком карту другой пациентки.

По дороге обратно, вспоминаю, что так и не ответила. Хотя, Сорокин, наверно, уже и забыл?

Долго ищу в интернете открытку. Вдруг вижу ежей. Они что-то ищут в траве. Иголки торчат. Между зелёных травинок с трудом различимы носы. И надпись: «Мы пушистые». Недолго думая, я отправляю. И только потом понимаю, что «мы» не уместно. Ну, да ладно! Просто, картинка понравилась.

Не надеясь получить ответ от него, я сую телефон в глубокий карман своей куртки. Но он издаёт тихий всплеск.

Достаю. На экране, пока не погас, вижу короткое: «Я люблю тебя, Оль». Не нахожу в себе силы ответить ему. Но подсознание тут же даёт лишь один подходящий ответ: «Я тебя тоже».

Глава 8

Осень — моё любимое время года. Все важные моменты в моей жизни случились именно осенью. Один из таких — когда Женька сделал мне предложение! Ничего романтичного. Просто сидели на лавочке, возле пруда. Ели булочки. Кидали мякиш в воду, подманивая уток.

А он говорит:

— Видишь, вон селезень.

— Яркий такой? — рассмотрела я в стае.

— Ага, а вон уточка, серая, — указал он пальцем на ту, что плыла рядом с ним.

— Такая невзрачная, — заметила я с сожалением.

— А для него она — самая лучшая, — Женька обнял меня, — И самая-самая красивая.

— Ну, тогда он не слишком-то привередлив, — прижалась спиной к его сильной груди.

А Женька ещё крепче обнял и выдохнул на ухо:

— Олюнь, выходи за меня?

У нас была скромная свадьба. Но на ней было всё! И белая Волга с большим розовым пупсом на капоте. И столы с угощением. Рестораном служила столовая нашего училища. И тамада, роль которого виртуозно исполнил Женькин друг. Я, как и полагается невесте, была в белом. Платье шили из штор. Прозрачная тюль, раздобытая бабушкой, превращённая ею в изысканный подвенечный наряд.

— Вот и дождалась своего часа наша тюлька, — говорила она, любовно оглаживая ладонями нежный рисунок.

Женька долго смеялся, над этим «тюлька». Он — рыбак! А есть рыба такая. Но бабуля была права! И я была очень красивой невестой. А главное — самой счастливой на свете...

Сегодня решила пройтись по местам былой славы. На пруду всё иначе. Благоустроили. Укрепили помост. Только уточек нет. Наверное, всех распугали.

Домой возвращаюсь в приподнятом настроении. Такая любовь, как у нас, не проходит! Возможно, со временем остывает. Но мы «подогреем» её.

Возле подъезда меня окликают. Окрик в спину звучит, как удар. И хотя он безликий, но я почему-то уверена, что обращаются именно ко мне.

— Эй! — женский голос, с лёгкой хрипотцой, не знаком.

Просто рядом никого, кроме меня. В зоне видимости. Так что я невольно смотрю себе за спину. На тротуаре женщина. Блондинка. По-моему, крашеная? Слишком белый цвет, неестественный. Да и вообще, она вся как кукла! Глаза и губы ярко накрашены. Выражение лица такое, как будто съела лимон и вот-вот готовится выплюнуть.

Я бы решила, что это она не мне. Но взгляд незнакомки устремлён на меня.

— Простите? — пожимаю плечами.

Может, дорогу забыла? Хотя, обращение «эй» звучит не слишком-то вежливо. Но её внешнему виду подходит! «Лук», как называет Катька наряды, такой, что глаза из орбит. Свитер розовый, с горлом. Сумка из светлой джинсы. Джинсы облегают ноги, подобно колготкам. А поверх и до самого колена — высокие лаковые сапоги на каблуке. И венчает сей образ пальто ярко-синего цвета.

— Ты же Ольга Сорокина, да? — говорит, а сама жуёт жвачку. Ну, точно, как Катька! Только этой блондинке уже далеко не пятнадцать. А лет тридцать пять.

— Мы знакомы? — продолжаю смотреть на неё. Одноклассница? Нет! Однокурсница? Вряд ли. Коллега? Возможно. Но тоже маловероятно. У меня хорошая память на лица. Её лица не припомню.

— Неа, — отзывается фифа, — Но пора бы уже познакомиться. Я — Анжела, любимая женщина Жени. Та, к кому он уйдёт от тебя.

Мир качается, меркнет. Но я продолжаю стоять. Будто тело моё ещё здесь, а душа упорхнула.