Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде 2 (СИ). Страница 17

Старые половицы поскрипывали под ногами, создавая уютную мелодию вместе с тихим гудением печей и приглушённым говором первых посетителей, которые уже выстраивались в небольшую очередь.

Колокольчик над дверью снова весело зазвенел, впуская очередную вереницу покупателей.

Порог переступил старый рыбак в засаленной кепке – он долго принюхивался к запахам, прежде чем остановил выбор на луковой булке. За ним вошла полная женщина с двумя сыновьями-погодками, которые тут же устроили потасовку из-за последнего пончика с сахарной пудрой, и пока мама их разнимала, сахарная пудра осела на их веснушчатых носах белым снегом. Следом – молодая мама с младенцем на руках, которая долго выбирала между яблочным штруделем и вишнёвым пирогом.

София напевала что-то себе под нос, заворачивая выпечку в хрустящую бумагу и отсчитывая сдачу очередному покупателю. Лети порхала между столиками и прилавком, принимая заказы и разнося выпечку на подносах, Ивко, несмотря на налившуюся синевой шишку, носился между нами как заведённый, каким-то шестым чувством угадывая, когда кому-то из нас троих нужна была помощь – то перехватывая у меня тяжёлый противень, то помогая с упаковкой товара Софии, то подхватывая накренившийся поднос у Лети.

Воздух был густым от ароматов корицы, ванили, свежей выпечки и… счастья. И мне казалось, ничто не может разрушить эту идиллию.

Но я ошибалась.

Весёлый перезвон колокольчика вдруг оборвался резким, почти истерическим дребезжанием. Дверь не открылась – её распахнули с такой силой, что она ударилась о стену, и стекло в ней жалобно задрожало. Несколько покупателей испуганно обернулись. Мать погодков инстинктивно притянула сыновей к себе.

Я медленно сняла рукавицы и положила их на прилавок. София замерла с печеньем, который она упаковывала, в руках, мгновенно сориентировавшийся Ивко схватил Лети за руку и поспешил скрыться за стойкой.

В проёме, заслоняя утренний свет, стояла толпа.

Возглавляли её два генерала в юбках, явно готовые вести на штурм своё импровизированное войско спешно мобилизованных соседок и их мужей: первых – по их воинственному настрою – добровольно, вторых – по кислым физиономиям и привычке держаться в тени – принудительно.

Одна из генеральш была невысокой. Её покрасневшие заплаканные глаза и траурное платье контрастировали с жёстко поджатыми губами, воинственно выдвинутым вперёд подбородком и агрессивной стойкой – руки в боки.

Вторая – крупная женщина с обветренным, загорелым лицом, тоже экипированная в траурное черное платье, стояла, сложив руки на груди, словно опытный полевой командир, выжидающий удобный момент для атаки.

Позади них теснились основные силы – пяток женщин разного возраста, от молодых матерей до пожилых сплетниц, выстроившихся в боевой порядок с дисциплиной, достойной прусской армии.

На правом фланге расположилась молодая мать с младенцем на руках – живой щит, против которого невозможно применить ответный огонь. Ребёнка она качала с ритмичностью подачи зарядов для пушки, а его чепчик поправляла с периодичностью проверяющего прицел артиллериста. Что же до младенца, то он, словно понимая важность момента, стратегически захныкал именно тогда, когда требовалось усилить психологическое давление.

Центральную позицию заняла дама средних лет в зелёном платье с кружевным воротником – она была единственной из всей толпы, кого я узнала. Она вчера купила у меня сто граммов лавандового печенья на пробу. К слову, именно поэтому и потому, что она опять же была единственной, кто заинтересовался этим печеньем, я её и запомнила. И ещё похвалила себя, что не поддалась личному предубеждению и всё же включила в ассортимент хоть что-то с лавандой.

Три раза ха!

Аккурат вчерашнюю покупку дама и держала в руках – причем держала с торжественностью и решимостью террориста, в руках которого граната с выдернутой чекой. Периодически она демонстративно приоткрывала край обёртки, являя однополчанкам да и всем желающим его содержимое.

– Чёрствые! На второй день! И совершенно несъедобные! Откусила один только маленький кусочек и меня сразу стошнило! – жаловалась она, и эти её слова, дополненные охами и ахами соратниц, передавались по цепочке как донесение с передовой.

Будь Лаванда жива, я, разумеется, заподозрила бы вражеского лазутчика в ту же секунду, как только эта, как я теперь понимаю, собирательница и хранительница улик сделала говорящий сам за себя заказ. Но я не просто знала, что Лаванда мертва, я лично видела её труп!

Точно так же как теперь вижу перед собой враждебно настроенную толпу, возводящую напраслину на моё печенье.

– Неужели отравленные? – заинтересовалась стоящая в арьергарде грузная дама в синем переднике.

– Пока не знаю, – «честно» призналась разведчица, – это ж на анализ надо, а я…

Договорить ей не дали – более опытные боевые товарищи немедленно засыпали её тактическими наставлениями и оперативными директивами.

– Обязательно отнеси! – напутствовала её с левого фланга полная женщина в цветастом халате, судя по занимаемой ей диспозиции, явно приставленная к собирательнице и хранительнице улик в качестве прикрывающего бойца и, если понадобится, огневой поддержки. – У моей кумы шурин – помощник алхимика, если хочешь вместе пойдем?!

– И клинкам закона жалобу отнеси! – потрясая костлявым кулачком с частотой пулемётной очереди, порекомендовала худощавая как штык старушка, окопавшаяся вместе со своей боевой подругой тех же лет между основными силами и арьергардом. Судя по сединам, уверенному, командному тону и тактически грамотному расположению, позволяющему в любой момент усилить атакующую группировку – эти двое были чуть ли не самыми опытными бойцами сего грозного военного соединения.

– Старые склочницы – Титтл и Паддл! – «представил» мне их Ивко. – Затычки во все дырки! Языки – как помело. Уши – локаторы! Всё слышат, даже шёпот через три улицы и везде суют свой нос!

– Мы с мамой терпеть их не можем! – согласилась с ним Лети, поделившись сразу и своим, и Лилиан мнением.

– И в газете объявление дай! Чтоб все знали! – меж тем не замедлила продемонстрировать свой куда более внушительный кулак подруга старушки-штыка, которую Ивко «представил» мне как Паддл. Голос её гремел на всю кондитерскую, как полковая труба, призывающая к беспощадному и героическому штурму вражеских позиций! – Потому как даже если и не отравленные… – она выдержала драматическую паузу, обведя «войска» многозначительным взглядом, – то точно ПРОСРОЧЕННЫЕ!!! – последнее слово грянуло из её уст как набат, призывающий к священной войне против сил мирового зла, в моём лице, разумеется.

– Или из некачественных продуктов! – в очередной раз рубанув воздух своим костлявым кулачком, словно саблей при кавалерийской атаке, поддержала боевую соратницу Титтл. Её голос, визгливый и пронзительный как сигнал свистка футбольного тренера, взвился над полем битвы, обличая врага, опять же в моём лице, в новых военных преступлениях.

– Ага! Этих двух хлебом не корми! Дай поскандалить! – согласилась с мнением Лети и Ивко София.

На этих словах до сих пор мирно лежавшая на краю стола книга рецептов резко раскрылась и принялась быстро-быстро перелистывать страницы, издавая при этом звук похожий на гул шмелиного роя.

Догадаться, что она пытается этим мне сказать, было несложно.

– Угу, спасибо, – тяжело вздохнула я. – Знать бы ещё как накормить их твоим хлебом…

Я мысленно представила себе эту сцену: выхожу я, значит, с подносом к толпе, обвиняющей меня в том, что я торгую просроченным и отравленным товаром и предлагаю:

«А не хотите ли отведать моего особого хлебушка? Уверяю вас, не пожалеете! Он с щепоткой утренней росы и тремя моими улыбками на рассвете!»

Подслушав мои мысли, книга рецептов на столе запрыгала, словно бы крича: «Да! Именно так! Сделай это!»

«Ага, сейчас! – мысленно фыркнула я. – Чтобы меня в лучшем случае обвинили в ведьмовстве, в худшем – в том, что я над ними издеваюсь, а в самом худшем – что одновременно издеваюсь и пытаюсь отравить!»