Ненормальный практик 11 (СИ). Страница 14

— Пфостите. Пфостите. Пфостите. Я чичас. Я только… как-то… оно зацепилось… госпожа, пфостите, я не фпециально, я даже не вижу, куда я… пфостите!

Каждое «простите» Мэй ощущала ОЧЕНЬ хорошо. При каждом его «простите» двигались его губы, а были они там, где не должны быть губы постороннего мужчины никогда в её жизни!

— Не двигайтесь! — закусив, нижнюю губу, пискнула Мэй испуганно, — пожалуйста. Не двигайтесь! Сейчас я… сейчас я сама!

— Форошо, Форошо, не двигаюсь.

— Совсем не двигайтесь!

— Фовсем-фовсем.

— И не говорите! Прошу! Перестаньте… ах…

Тишина.

Мэй очень осторожно, всё ещё лёжа с раздвинутыми ногами, нащупала край подола. Подняла. И показался виновник! Красный как варёный рак, с одним отклеенным усом, прилипшим к щеке. Глаза зажмурены — крепко-крепко, изо всех сил, как у юнца, который только что СЛУЧАЙНО увидел та-а-ако-о-о-ое, чего видеть не имел никакого права! Ну и теперь надеется, что если зажмуриться сильно-сильно, то можно будет честно сказать «я ничего не видел».

Мэй, держа подол, смотрела на него — всего такого смущённого и через пересохшее горло напряжённо произнесла:

— Двигайтесь назад. Медленно. И не открывайте глаза.

— Не открываю, госпожа, не открываю.

Он отполз на четвереньках. Сел на брусчатку на зад. Глаза по-прежнему зажмурены. Висящий ус качнулся.

— Можно открывать?

— Можно.

Он открыл глаза и увидел Мэй, сидящую напротив него на брусчатке, со сбившейся набок накидкой, с прилипшими к щекам прядями волос, в синем платье, заляпанном с краю лужей. Подол она уже расправила. Но щёки… щёки пылали так, что у деда Лу Бо ОТРОДЯСЬ НЕ БЫЛО ПОДОБНЫХ КРАСНЫХ ПОМИДОР.

— О-о-о, госпожа, — произнёс малец жалобно, — не знаю, как я буду жить с этим… как приду домой, посмотрю на матушку и скажу «здравствуй, матушка, я сегодня упал под платье приличной женщине». Матушка меня выгонит. Выгонит! Скажет: «не сын ты мне!»! И будет права. Что ж теперь делать-то⁈ Госпожа, что мне и Вам говорить⁈ Утопите меня в этой луже! — и ударил лбом о брусчатку, поклонившись. — Молю, госпожа! Я заслужил смерти!

Мэй неотрывно смотрела на него:

«Мальчишка. Весь красный от стыда, тоже намок — вон рукав влажный после лужи. Ещё и ус отклеился. Ками, что за дурачок? Ещё и на мою голову… такой растерянный, бедняжка-неофит надо же, — думала она с лёгким превосходством, что бывает у взрослой женщины, когда та смотрит на восемнадцатилетнего мальчика. — Похоже ему сейчас стыдно больше, чем мне…»

Юноша, тем временем, вскочил, подал Мэй обе руки и помог встать. Сделал он это аккуратно, видимо приучен обращаться с дамами. Но на пекинца точно не похож, скорее всего — провинциал, небось из приличной, но обедневшей семьи, приехал в столицу искать счастья. С его же слов мать есть, а отец, может, уже умер, потому что малец слишком стесняется, будто в его воспитании не принимали участие мужчины, ни отец, ни дед, от того он столь мягок и растерян. Всё это куноити прокрутила в голове мгновенно, сделав, так сказать, первоначальный портрет неофита.

Тот отряхнул ей один рукав, затем второй. Заметил, что подол накидки задрался, отведя глаза, поправил его. За это целомудрие Мэй поставила ему ещё один маленький плюсик. После поправил ей воротник. Поклонился — раз, два, три, каждый раз глубже предыдущего.

— Госпожа, понимаю, что простить меня нельзя. Я не прошу простить. Я прошу только об одном. Позвольте мне за такую… за такую, я не подберу слов… за такую досадную, ужасную, непозволительную оплошность угостить Вас одной маленькой мисочкой риса. В любой закусочной по Вашему выбору. Я приезжий, в Пекине человек случайный, но слышал, что через два дня у Вас тут праздник большой, Дуаньу, и что в честь него по всем приличным закусочным сейчас делают цзунцзы, я ещё ни одного цзунцзы в жизни не пробовал, и когда матушка из дому меня отправляла в Пекин, то наказала попробовать настоящие пекинские цзунцзы, а я тут уже пять дней и всё стесняюсь зайти один, потому что один в закусочной сидит только бедняк, а я не бедняк, я работаю, я курьер. И поэтому, госпожа, прошу Вас — будьте милосердны, пойдёмте, съешьте со мной одну мисочку риса и одну штучку цзунцзы, и я перед Вами свой долг искуплю, и матушка моя будет довольна, и Вы хотя бы помоете руки после лужи и приведёте себя в порядок, потому что Вы запачкались по моей вине, а у тётушки Лю — я мимо проходил, у неё на углу там и таз с водой найдётся, и чай свежий, и место сухое. — Он перевёл дыхание после такого бесконечного монолога.

Мэй смотрела на него очень внимательно и поняла, что тот волнуется. Не наигранно, по-настоящему, как нельзя подделать, особенно с этим отклеившимся висящим усом, и от этого её оценка «он мальчишка-неофит» окончательно утвердилась. Второе — она поняла, что отказать ему сейчас будет подозрительно. Обычная пекинская молодая дева её возраста, на которую упал в лужу приличный приезжий юноша-курьер, обязательно получит извинения, а если ещё и приглашение — посетить закусочную, то обязательно будет колебаться, идти или не идти, и скорее — решит, что одна мисочка риса при свидетелях в приличном месте — это не страшно, и пойдёт. Тем более на них скосили взгляды прохожие и парочка торговцев с соседних лавок. Третье — его неофитская аура, никакой опасности нет. Но всё равно — стоит понять, как вообще всё это произошло? Как он тут оказался, ещё и так ВОВРЕМЯ. А потому — лучше пойти с ним, посмотреть, как он ест, как говорит, как смотрит по сторонам, и сделать выводы. Ну и, помимо этого, глубоко в мыслях, она думала, что он такой миленький, хорошенький, ещё и хочет угостить её. ТОЛЬКО РАДИ ПРИКРЫТИЯ она не может отказать.

— Я-я-я, — произнесла она и прервалась, потому что заикаться не собиралась! Она, что, смущена⁈ Серьёзно⁈ От этого понимания, Мэй опустила глаза, стало неловко, но она продолжила. — Уважаемый господин, мне, право, неловко. Я не могу. Моя матушка будет беспокоиться. И мы с Вами вообще не знакомы. Это было бы… это было бы неприлично.

— Госпожа! — юноша прижал руки к груди. — Какое неприлично! Я приезжий! В Пекине никого не знаю! Я даже имя Ваше спросить боюсь, потому что после того, что сделал, это нехорошо, неправильно, но я Вас прошу — одну мисочку. Одну. Пятнадцать минут. У тётушки Лю на углу. Видите, отсюда видно крышу её закусочной — вон та, красная. Туда два шага. Матушка Ваша даже не успеет начать беспокоиться, как Вы уже вернётесь. И Вы хоть руки ополоснёте. И горячий чай выпьете, чтобы не простыть, дожди же идут, зябко… Это не неприличие, госпожа, а разумный выход. Во-первых, не заболеете, а, во-вторых, матушке не нужно будет объяснять, почему Вы в таком виде домой пришли.

Мэй немножко, совсем капельку улыбнулась… Ками, какой хороший мальчик, так искренне беспокоится, чтобы она не простудилась.

— Только одну, — сказала она тихо. — И недолго. Иначе матушка действительно будет ругать. И мы должны представиться друг другу, потому что я не могу пойти в закусочную с человеком, чьего имени не знаю.

— Конечно, госпожа! — мальчишка засиял. — Меня зовут Сань Сан. Сан — это «третий», потому что я третий сын в семье. А Сань — просто Сань, это имя такое, у нас в роду уже четыре поколения одного из сыновей называют Сань, так что я — Сань Сан. Сань Сан, к вашим услугам. — и поклонился ещё раз.

Мэй кивнула ему:

— Я — Мэй. Просто Мэй.

— Мэй, — повторил Сань Сан с уважением, будто она была самой императрицей. — Какое прекрасное имя. Мэй — это «слива», правильно? Цветок сливы, что цветёт раньше всех других цветов. Красивое, очень Вам идёт. А теперь, госпожа Мэй, позвольте предложить Вам руку, чтобы дойти до закусочной не падая больше в лужи, а то, как я уже выяснил, они очень коварные, хе-хе, — и подставил ей локоть.

Мэй посмотрела на его руку. Подумала. И, удивляясь сама себе, взяла. Только кончиками пальцев, как приличная пекинская девушка, которая идёт куда-то с молодым человеком и ещё не уверена, нравится ли ей это. Сань Сан повёл её по переулку к забегаловке тётушки Лю. Очень аккуратно, обходя все лужи, и немного напрягая локоть, чтобы она держалась крепче и, не дай небо, не поскользнулась.