Вечные Пески. Гексалогия (СИ). Страница 222

Есть тоже приходилось на ходу, экономя время. Кто‑то доставал сушёное мясо из седельных сумок. Кто‑то жевал лепёшки, запивая тёплой водой из фляг. Да мы даже спали в сёдлах. Я видел, как размеренно качаются фигуры уснувших людей. Как их головы клонятся к бурым гривам переханов. Как, не удержавшись, кто‑то съезжает на бок, а сосед толкает его локтем, будя и возвращая в седло. По счастью, обошлось: никто за весь переход так и не свалился на землю. Но вообще‑то спать в седле без должных навыков – дело опасное.

Была и ещё одна сложность. Начинали ломаться телеги. Кочевые повозки были отлично приспособлены для песков. Однако плохо себя показывали на каменистой почве, преобладавшей вдоль Разлома. К тому же, лёгкость конструкции достигалась в ущерб надёжности. Так‑то кочевники каждый вечер в стойбище проверяли свои повозки, но сейчас у них на это не хватало времени. День пропустили обслуживание телег, два… И вот, пожалуйста, полезли поломки, которые некогда было устранять.

Первая телега пострадала на камнях, когда колесо попало в выбоину, и ось треснула. Я приказал перегрузить поклажу на другие телеги, а гнуров распрячь и гнать вместе с колонной. Ну а саму поломанную повозку бросить и идти дальше. Кочевники, конечно, говорили, что могут её починить, уговаривали меня остановиться, но я запретил тратить время. Телеги – дело наживное, а жизнь у каждого только одна.

Мы оставили их за спиной, наверно, с десяток. Могли и бы больше, но достигли предела, при котором телеги пришлось бы бросать вместе с поклажей. А такое кочевники уже точно бы не перенесли. Но теперь и переханам стало тяжелее, и оставшимся гнурам. К счастью, животные из‑под телег не пострадали, поэтому тяжеловозов иногда можно было менять. А вот переханов заменить было некем.

Тадар подъехал, когда солнце уже касалось края земли. Старик выглядел усталым, но держался в седле с прямой спиной.

– Впереди будет удобное место, воевода. Уступ у Разлома. Узкий перешеек. Если кто и придёт за нами, там хотя бы проще обороняться.

Я кивнул, не спрашивая, кто может придти. Голодные демоны, враждебные кочевники, неважно. Важно было, наконец, остановиться где‑то на ночлег. Даже если пару гонгов сна удастся перехватить, заодно согревшись у костра – и то хорошо.

Когда солнце почти зашло, я увидел нужное место. Впереди, там, где Разлом делал изгиб, показался выступ. Он вдавался в ущелье широким языком. И будто причудливый мост, к нему вела узкая полоса земли. Этот перешеек был не шире десятка шагов. По нему едва могли бы проехать разом три телеги. А с обеих сторон – пропасть.

Колонна замедлилась, втягиваясь в горловину. Я придержал перехана, пропуская телеги вперёд, и оглянулся. Позади, насколько хватало взгляда, тянулась пустая степь. Ни всадников, ни дыма, ни пыли, ни гухулов. Пока всё было чисто, но дадут ли нам отдохнуть? Я очень надеялся, что да. Но последние события заставляли готовиться к худшему.

Люди на уступе уже разводили костры, распрягали животных. Я спешился, однако ноги отказались держать. Пришлось опереться на шею перехана, чтобы не упасть. Видимо, ещё сказывались последствия тяжёлой ночи. Да и перенапряжение с шёпотом.

– Выставить дозоры на перешейке! – приказал я подошедшему Истору. – Скажи, пусть глядят в оба.

Он кивнул и исчез. Ко мне подошёл Ферт, осмотрел внимательно и покачал головой:

– Если будешь перенапрягаться и дальше, вполне можешь умереть, – заметил он. – Ты выглядишь сейчас лет на пять старше.

– Если не буду перенапрягаться, умру гораздо раньше, – хмыкнул я, но всё же уточнил: – Это пройдёт?

– Да, после отдыха, – кивнул шептун. – Но если перегнёшь палку с расходом собственных сил, то рискуешь раньше времени стать стариком.

– Быть стариком не так уж и страшно, – улыбнулся я. – Страшнее остаться молодым, но единственным выжившим. Вот это действительно жутковато. Женщины же шептунами не становятся, так?

– Хм… Очень редко, – ответил Ферт.

– Заботясь о своём здоровье, я рискую убить меньше демонов. А значит, спасти меньше бойцов, – кивнул я. – А в Крае Людей и так население с каждым днём убывает. Ну и какой мне смысл быть живым, последним и страшно одиноким?

– Возможно, никакого, – вынужденно согласился с моей логикой Ферт.

– Тогда я буду исходить из этого, – ответил я. – А отдохнуть и в самом деле нужно…

Лагерь разбили наспех. Часть телег стащили к перешейку, сомкнув бортами. Получилась стена: низкая, ненадёжная – однако лучше, чем ничего. За ней выставили дозорных – самых бодрых из всех, хотя бодрых среди нас почти не осталось. Остальные расползались по уступу кто куда. Шатры ставить не стали: не было сил, не было времени. Люди прямо в броне, сжимая в руках мечи и копья, садились на землю, на плащи, на седельные подушки.

И даже такой отдых был лучше, чем его отсутствие. Да, ночью мы все замёрзнем из‑за нехватки костров, которых развели всего‑ничего. Зато останется топливо на переход по дну Разлома.

Я лёг у самого края обрыва. Наспех закутался в одеяло и плащ, чтобы уберечься от ночного холода. Вечерний ветер стихал, а воздух быстро охлаждался. Внизу, в темноте, гудел Разлом: ветер бился о стены, выл, метался, и этот звук не давал уснуть, даже когда глаза слипались. Я слышал, как рядом кто‑то возится, как скрипят телеги, как фыркают переханы, ощущая чужую тревогу.

Мы все нервничали и боялись. Но мне, как «воеводе», приходилось нервничать вдвойне, не только за себя. Я боялся, что не смогу обеспечить людям отдых, не смогу довести их до Приречья. Что потери будут слишком большими.

Сон приходил урывками. Я проваливался в темноту, и меня тут же выкидывало обратно. То крик дозорного почудится, то стук копыт, то сердце с чего‑то вдруг ёкнет. И вот ты уже сидишь и вслушиваешься в ночь, сжимая рукоять топора. А вокруг ничего, только холод и тишина. Казалось бы, ложись, спи, но отчего‑то не спится.

В какой‑то момент я перестал различать, где явь, где дрёма. Мерещились лица, голоса, в каждом шорохе чудились шаги. Я знал, что дозорные смотрят в темноту, что перешеек перекрыт, что никто не пройдёт незамеченным. Но мозг отказывался верить в безопасность. Я подсознательно ожидал нападения. Отчего и продолжал всякий раз просыпаться.

Под утро холод стал невыносимым. Я открыл глаза и понял, что больше не усну. Просто лежал, глядя в тёмное небо, где звёзды гасли одна за другой. Пальцы онемели, ноги свело, и даже под плащом не сохранилось крупиц тепла. Я сел, растирая руки и ноги, огляделся. Люди спали вповалку, сбившись в кучи, чтобы согреться. Кто‑то натянул на голову одеяло, кто‑то зарылся в кучу седельных сумок. Дозорные у телег выжидающе глядели на восток, где начинало сереть небо. И, кутаясь в плащи, регулярно переминались с ноги на ногу.

Животные и то сбились в плотную кучу. Переханы, гнуры, танаки… Все они жались друг к другу, стараясь уберечь остатки тепла. К слову, многие кочевники тоже не побрезговали спать среди скотины. И эти смелые люди выглядели, надо сказать, самыми отдохнувшими.

Никто так и не напал. Я выдохнул, и пар облачком растаял в холодном воздухе. Если такая ночь повторится, нам крупно повезёт, очень крупно… Но мне почему‑то не верилось в наше везение. Казалось, мы его где‑то оставили. И теперь оно лежало забытое и потерянное среди песков. А на нас, чьей‑то злобной волей, валилась одна беда за другой.

Между тем, остальные спящие начинали открывать глаза. От холода, от голода, оттого, что рядом кто‑то зашевелился. Они поднимались с тяжёлыми стонами. Разминали конечности, пытаясь побыстрее согреться.

Завтракали опять на ходу. Кто‑то нашёл вчерашнюю лепёшку, кто‑то разломил сушёное мясо, и всё это было запито водой из фляг. Разводить костры для готовки я запретил. У нас оставалось мало топлива. Его надо было собирать, но вокруг не наблюдалось ничего, что сгодилось бы для костра. Оставалось рассчитывать на то, что имелось с собой. Отъезжать на сбор какого‑нибудь сухостоя не было времени.

А впереди ждал Разлом, где надо как‑то греться. Ну и как тут разрешить разводить костры?