Молодость Дианы. Эксперимент будущего. Страница 3

Тут вмешалась немногословная женщина по имени Грейс Лори. Она служила у миссис Мэй камеристкой и пользовалась большим уважением, потому что была помолвлена и собиралась выйти замуж (в неопределенном будущем) за богатого австралийского фермера.

– Мисс Диана очень умна, – сказала Грейс. – За что ни возьмется, все у нее спорится. Она не так проста, как кажется. И, – камеристка сделала пазу, – по-своему красива, только очень уж худа. Когда выходит из ванной с распущенными волосами, так мило выглядит!

Ответом ей были отчасти нерешительные, отчасти скептические усмешки.

– Ну-у, дамы редко выглядят мило, выходя из ванной, – решительно заявил дворецкий. – Я не раз краем глаза наблюдал за миссис…

Тут уж все засмеялись во весь голос, выкрикивая: «Фу! Фу!», и кухонные пересуды на этом закончились.

Для Дианы наступил последний день свободного, ничем не ограниченного наслаждения очаровательным приморским раем, который ее родители избрали местом своего летнего отдыха. Печально осознав этот факт, она неторопливо гуляла по саду, вдыхая сладкий аромат роз и резеды пополам с соленым запахом моря. Завтра аккурат к обеду прибудут мистер и миссис Мэй, и вновь закрутится прежняя домашняя канитель, все та же рутина, что и в Ричмонде. Изменятся только место действия и декорации. Завтрак ровно в девять, обед в час, чай в полпятого, ужин без четверти восемь. Ужин без четверти восемь был особой костью в горле Дианы. Почему нельзя ужинать ровно в восемь? «Без четверти» действовало на нервы и требовало жонглировать временем безо всякой на то нужды. Ее возражениям никто не внимал – ужин без четверти восемь был одной из домашних прихотей матери. Между перечисленными приемами пищи никто ничего не делал, то есть не делал ничего, что имело бы смысл и приносило бы какую-то пользу. Диана наизусть помнила глупый, утомительный бег по кругу: мистер Мэй будет все утро читать газеты в саду или на пляже, миссис Мэй даст несколько путаных, противоречивых указаний слугам, которые никогда не следовали им буквально, но лишь в той степени, в какой их было сподручнее выполнять, после чего уходила к себе писать письма друзьям и знакомым. После обеда мистер Мэй играл в гольф, а его супруга спала до чаепития, потом гуляла в саду и иногда, лишь иногда, обсуждала с дочерью домашние дела. Затем наступал черед ужина без четверти восемь с бессвязными разговорами и препинаниями, после чего миссис Мэй опять спала, а мистер Мэй играл на бильярде, если находил партнера, а если не находил, то в одиночестве отрабатывал трик-шоты. Ни один из них не задумывался, что такой образ жизни не способствует хорошему настроению их дочери. По сути, они ее вообще не замечали. Пока Диана была молода, то да, в то время для нее требовалось искать развлечения и компанию, чтобы «показывать товар лицом», но теперь, когда она утратила шансы выйти замуж в общепринятом понимании смысла замужества, ей было предоставлено в одиночку отражать удары судьбы и заниматься чисто женским делом – вести хозяйство для своих родителей. Следует сказать, что она довела это искусство до совершенства. Диана контролировала расходы без тени скаредности, управляла работой слуг и следила, чтобы домашний быт не давал осечек. Но что бы она ни делала, никогда не слышала ни слова благодарности от отца или матери. Они принимали ее заботливые услуги как должное, похоже, даже не подозревая, что их удобства и уют почти полностью были следствием предусмотрительности и практической сметки дочери. И уж тем более их не волновало, счастлива она или нет.

Диана думала об этом – совсем немножко и без обиды – в последний вечер, который проводила одна в «идеальной» летней резиденции, носившей название «Розовый луг», – возможно, потому, что она выходила фасадом на запад, собирая на стенах и окнах всю шикарную палитру закатов. Диана порядком утомилась, потому что несколько часов провела, обустраивая спальню матери и следя за тем, чтобы все многочисленные удобства для излишней массы ее ленивой плоти находились на своем месте и в должном порядке. Покончив с делами, Диана была рада провести остаток дня в саду наедине с собой, размышляя и по привычке мысленно задавая вопросы. Вопрос был прост: сколько еще придется бежать, как заведенная, в колесе жизни, ставшем ее судьбой? В неторопливую мелодию дней вносила разнообразие учеба, – что правда, то правда, – но ее знания никому не были нужны, никто не ведал о ее достижениях, и она не находила вдохновения даже в музыке, потому что никто никогда не просил ее что-то сыграть. Все ее усилия выглядели как пустая трата энергии. У нее имелись личные радости – она очень любила природу, которая, словно дверь, ведущая в рай, позволяла ей близко прикоснуться к чудесам и благости творений вселенского разума, любила книги и умела читать по-французски и по-итальянски, ну и, конечно, на родном английском, и даже с некоторым успехом начала осваивать русский. Греческий и латынь она изучила достаточно глубоко, чтобы понимать авторов древнего мира на их языке, однако все интеллектуальные развлечения задумывались и осуществлялись по ее собственной инициативе, и другие, как она сама иногда говорила с ноткой огорчения, не знали, что она была способна делать что-то большее, чем проверять счета торговцев и отдавать распоряжения насчет ужина.

Что правда, то правда: никто не знал. Обычные люди считали ее некрасивой. Они видели всего лишь тощую женщину среднего роста с изможденным лицом, на котором прорезались морщины, и копной каштановых волос, женщину, которая была симпатичнее в молодости, но теперь вела себя сдержанно и нервозно. Она редко вступала в разговоры, тем не менее, когда с ней заговаривали, отвечала мягким, нежным голосом с чудесной музыкальной интонацией. Никто даже на минуту не подозревал, что в ней есть что-то от ученой, и тем более не мог вообразить, что она прекрасно разбирается во всех вопросах науки. Диана завела привычку доставать и тщательно штудировать любую книгу о научных открытиях, будь то беспроводной телеграф, спектральный анализ, радий или прочие чудеса века. Как следствие, ее разум накопил богатый запас пищи для размышлений на куда более высоком уровне, чем тот, который большинство читающей публики когда-либо могло надеяться достигнуть. При этом Диана никогда не рассуждала о вещах, столь глубоко ее интересовавших, и так как она держалась отчужденно и неловко чувствовала себя в компании других людей, редкие гости матери едва замечали ее, а если замечали, то обращались к ней с небрежной, ничего не значащей вежливостью. У Дианы хорошо получалось вязать и ткать гобелены в яковетинском стиле, и люди хвалили ее за эти достижения, считая, что именно такие похвалы она поймет лучше всего. В то же время они косо смотрели на ее платья, всегда немного безвкусные и немодные, делая вывод, что «бедная миссис Мэй, должно быть, страшно разочарована своей дочерью».

Легким на язык посетителям не приходило в голову, что Диана сама страшно разочарована собой. В том-то все и дело. Она ежедневно мучилась этим вопросом, не находя на него ответа. Но ведь она, конечно, была полезна своим родителям? Да, но в душе Диана понимала, что ее родители в такой же мере были бы удовлетворены присутствием платной компаньонки-домработницы. После того как она не оправдала надежды, отец и мать перестали ее по-настоящему любить. Бедная Диана! Жажда любви стала ее роком, больше всего на свете она желала как раз любви. Именно это желание околдовало ее порывистую натуру, когда она в расцвете юности и красоты связала себя обетом с мужчиной, которого прождала семь лет, чтобы быть, в конце концов, бессердечно им брошенной. Напоследок она вернула ему все его письма в обмен на свои, за исключением двух, и теперь перечитывала эти два письма каждый вечер перед тем, как помолиться на ночь, чтобы уж никогда их не забыть.

Одно из писем содержало следующий пассаж: