Крымский излом (СИ). Страница 26

Он схватился за эфес своей сабли. Я тут же, почти синхронно, быстрым, до автоматизма выверенным движением извлек из седельной кобуры пистолет.

— Ты правда хочешь умереть именно так? Глупо и бесславно? — я вскинул оружие, наводя дуло прямо ему в переносицу. — Я ведь даже убивать тебя не стану — просто подраню, а мои люди скрутят тебя в бараний рог, прежде чем ты успеешь моргнуть. Ты взял с собой только знатных, но не воинов. И не сомневайся в этом ни на секунду. Здесь, за моей спиной, стоят такие волкодавы, что твоих щенков перещелкают в мгновение ока.

Я произнес эти слова нарочито громко, чтобы их услышали не только приближенные хана, но и все, кто наблюдал за нами с обеих сторон. По правде говоря, я очень надеялся на агрессию. Как один из вариантов для окончания переговоров. Если бы хан сорвался сейчас, обнажил саблю, это дало бы мне легальный повод схватить его как разбойника и с позором выдворить за пределы границ. Он бы нарушил правила переговоров.

Но лучше, чтобы хан проглотил унижение. Ведь монарха все равно определяют по его силе, особенно в таких, архаичных обществах, что из себя представляет ханство.

А мне нужно было послание, которое дойдет до самого султана. Я хотел, чтобы правитель Османской империи взглянул на того, кому доверился, и публично отрекся от него. Если султану нужен мир, пусть даже самый призрачный и временный, ему будет выгодно сделать из Менгли «козла отпущения». Свалить на него все грехи, обвинить в излишней самостоятельности и вероломстве, вопреки воле Стамбула — и тем самым расчистить дорогу для дипломатов.

Напряжение, вспыхнувшее между нами, как пороховой погреб от искры, так же стремительно начало угасать. Всему виной была его трусость. Менгли смотрел на темное дуло пистолета в моих руках, и было видно, как тяжело он сглатывает сухую слюну.

Он оказался недостойным потомком тех степных хищников, что некогда огнем и мечом проходили по русским землям. Те были жестокими врагами, настоящими сволочами, но в чем им нельзя было отказать, так это в железной решимости и готовности идти до конца. Династия Гиреев, похоже, окончательно выродилась. И не воспользоваться этим — преступление. Да уже… Я говорю с южной стороны, Менгли с севера. Он проиграл.

— Я жду твоего решения, — отрезал я, не сводя прицела с его лица, а свободной рукой сделав резкий взмах вверх — сигнал полкам приготовиться к атаке.

Тишина, воцарившаяся в степи, стала почти осязаемой. Каждый мускул на лице хана дрожал, он понимал: еще мгновение — и его судьба будет решена не словом, а сталью.

Менгли хранил угрюмое молчание. Тем временем из распахнутых ворот крепостей, чеканя шаг, начали мерно выходить русские пехотные полки. Прямо на ходу они слаженно перестраивались, образуя нечто наподобие древнеримских манипул. Это побатальонное каре было тем самым блестящим тактическим новшеством, которое в иной реальности много позже успешно применил бы светлейший князь Григорий Потёмкин.

— Твоё решение? — жестко потребовал я, обрывая затянувшуюся паузу.

Хан затравленно оглянулся, словно загнанный в ловушку степной зверь, инстинктивно ища поддержки. Но его нестройное войско застыло примерно в полуверсте от того места, где мы вели эти напряженные переговоры. На таком же расстоянии, но с другой стороны, стальной стеной стояли мои воины.

А я, признаться, глядя на выстраивающиеся каре, уже откровенно хотел на практике опробовать эту убийственную тактику. Ту самую, при которой в будущем даже турки, со всей их отборной тяжелой кавалерией и бесчисленной пехотой, так и не смогли смять небольшой отряд Потёмкина. Отряд, который тогда не только сумел отбиться, но и хладнокровно перешел в сокрушительное контрнаступление, полностью разгромив вдвое, а то и втрое превосходящие силы противника.

— Если ты пойдешь в атаку, то я вырежу всех русских, которые сейчас у меня в плену и которые находятся здесь! Всех до единого, как баранов перережем! — вдруг истерично выкрикнул Менгли.

Откуда он только набрался этой показной храбрости? А может, просто под тяжестью животного страха брякнул первое, что пришло на ум, и тут же сам до смерти испугался собственных слов. Потому как взгляд его судорожно метнулся к дулу пистолета, который я как раз неторопливо возвращал в седельную кобуру.

— Тогда слушай, чтобы все слышали! — рявкнул я, подавшись вперед. Я намеренно возвысил голос почти до властного крика, чтобы многочисленное сопровождение хана отчетливо разобрало каждое мое слово. — Уже за одну эту жалкую угрозу я требую, чтобы хан немедленно покинул войско, а вы все сдались на милость победителя! Иначе огнем и мечом я пройдусь по всем вашим кочевьям и поселениям! Вырежу татарский род подчистую и буду в своем полном, законном праве! Ибо жестоко мстить стану за каждую погубленную вами русскую душу. Так и знайте! И то же самое непременно произойдет, если останется в живых тот, кто до сих пор по глупости своей не понял, что он уже не хан и не правитель! Вы вольные люди! Вы вольны выбрать меня своим хозяином. Вере урона не будет. Все остальное — договоримся.

— Лучше я умру в бою! — с отчаянным надрывом выкрикнул он.

Понял, что власть, ее жалкие остатки, выскальзывают из-под пальцев. Или не понял, но почуял, как трусливый зверь может распознать опасность от хищника.

Резко дёрнув поводья, Менгли развернул своего взмыленного коня и, пришпорив его, спешно поскакал прочь, к рядам своего замершего в ожидании войска. Вот только я сомневался, что татары ждут сражения. Нет… Надеются, скорее, на чудо. Но для них чудес не запланировано, только если со знаком «минус».

— Я тебе всё сказал! — бросил я ему в спину, чтобы долетело вслед. — Узнаю, что хоть одного русского зарезали с того момента, как ты вернешься к своим, — пощады не будет всему твоему народу! Народу, за который ты обязан был отвечать, но который трусливо предал своим поражением!

Последнее слово было за мной. Это важно. И сказав это, я тоже круто развернул коня. Вскоре я уже неспешно въезжал в широкие ворота одной из крепостей, где мерный выход русских войск приостановился лишь на мгновение — ровно для того, чтобы почтительно пропустить своего императора.

Случайному наблюдателю могло бы показаться, что эти напряженные переговоры ни к чему не привели. Но я произносил все эти дерзкие слова не столько для самого хана. По нему и так было прекрасно видно: он откровенно трусоват, хоть и понимает умом, что в любом случае его теперь ждет либо смерть, либо бесчестие, презрение и глубочайшее унижение. Сдастся в плен или сбежит — позор. Даст безнадежный бой и закономерно его проиграет — позор несколько иного толка, но финал один: ему всё равно придется спасаться бегством.

Нет, я говорил это нарочито громко во многом для того, чтобы меня ясно услышали его приближенные. Те самые мурзы и беки, что стояли в полусотне шагов от своего поверженного повелителя. Мои самые тяжелые, самые жестокие слова были адресованы в первую очередь именно их ушам.

— На правый фланг нужно срочно вывести калмыцкую конницу, — на ходу бросил я Матюшкину, как только он, запыхавшись, подбежал ко мне сразу за массивными воротами крепости.

Потом обратился к Вейсбаху:

— Фельдмаршал, вы на правом фланге. У вас достаточно сил. По мере того, как станут продвигаться каре, сжимайте пространство для татар. Но старайтесь не вступать с ними в бой. Задача: предотвратить массовый прорыв.

— Будет исполнено, Ваше Императорское Величество, — решительно сказал Иоганн фон Вейсбах.

Ему явно не терпелось отомстить теперь и непосредственным врагам, которые шли в атаки под Бахмутом. Главное, чтобы только выдержки хватило.

Признаться честно, я даже не представлял, что татары смогут противопоставить той передовой тактике, которую мы собирались сейчас обрушить на их головы. По всем законам военной науки их ждал неминуемый, сокрушительный разгром. Единственное, что могло спутать нам карты — это если степняки прибегнут к излюбленной тактике своих далеких предков-монголов: начнут изматывать нас, стремительно отходя на безопасное расстояние, засыпая строй тучами стрел, и вновь откатываясь назад всякий раз, когда на них будут мерно накатывать пехотные каре и наша тяжелая кавалерия.