Крымский излом (СИ). Страница 2

— Да, ваша светлость. И, признаться, стоило мне это невероятных трудов, — Куракин присел в предложенное кресло напротив Кантемир. Он бережно положил на инкрустированный столик плоский прямоугольный сверток и принялся его разворачивать. — Казалось бы, пылится во французских королевских кладовых старая доска, до которой никому нет особого дела. Но я совершил оплошность: слишком рано и явно обозначил интерес русского монарха к этому творению. Французы тут же почуяли выгоду…

Слой плотной защитной шерсти упал на стол. За ним последовал мягкий шелк. И вот перед взором Марии Дмитриевны предстало творение великого итальянца, о котором Петр Алексеевич упоминал в своих письмах множество раз.

Княжна чуть прищурилась, силясь понять, что же с самого начала привлекло императора в этой не самой яркой картине. На первый взгляд, она не казалась чем-то значительно лучшим, чем те масштабные полотна Ренессанса, что Мария уже скупила для будущего Русского музея.

С потемневшего от времени дерева на нее смотрела женщина. В ее лице, в едва заметном, словно бы болезненном прищуре, читалась странная эмоция. Казалось, эта флорентийка либо безмерно тоскует, либо прямо сейчас терпит какую-то внутреннюю боль, готовая вот-вот расплакаться. А может… может, она просто сдерживает насмешливую улыбку? Это была Мона Лиза. Джоконда.

Мария медленно поднялась. Куракин, подчиняясь этикету, тут же дернулся, чтобы встать следом, но княжна властным жестом остановила его, приказав оставаться на месте.

Она обошла стол, посмотрела на картину под одним углом, затем перешла на другую сторону. Вблизи магия Леонардо да Винчи начала действовать. Мария все еще до конца не понимала, в чем кроется это волшебство, но оторвать взгляд от картины было невозможно. Глаза флорентийки словно затягивали зрителя в самую душу Джоконды.

— Я не представляю, откуда Петр Алексеевич вообще узнал об этой картине во всех подробностях, но она… она и впрямь великолепна, — тихо выдохнула княжна.

А вот Куракин, несмотря на то что обладал исключительным вкусом и слыл тонким ценителем искусств, в глубине души оставался несколько разочарован самой живописью. Зато он прекрасно понимал ее цену. Ему пришлось задействовать все свои дипломатические таланты, подкупить половину двора регента во Франции и выплатить за эту потемневшую доску воистину баснословные деньги.

— Я хотел бы просить вас об одолжении, Мария Дмитриевна, — осторожно начал Куракин, глядя в глаза фаворитке. — Я желаю, чтобы Его Величество знал: эта картина куплена не на казенные средства. Это мой личный дар моему монарху.

Мария Дмитриевна оторвала взгляд от Джоконды и посмотрела на посла. Губы княжны тронула тонкая, все понимающая улыбка.

— А вы поистине искусный плут, Борис Иванович, — мягко, почти ласково произнесла Кантемир. — Можете не сомневаться: государь будет совершенно очарован этой картиной. А значит, рассматривая ее, он уж точно в гораздо меньшей степени будет обращать внимание на все те финансовые недочеты и вольности в работе вашего посольства в Париже, которые, как мы оба знаем, имели место быть. Ваша «индульгенция» принята, князь.

Она еще некоторое время молча смотрела на картину, а затем позвала слуг, чтобы те аккуратно — как они уже наловчились делать за время путешествия — завернули шедевр обратно в ткань и поставили к остальным ящикам, ожидающим скорой погрузки на зафрахтованный до Петербурга корабль.

— Вот, возьмите, — Мария Дмитриевна протянула послу запечатанный пакет. — Государь через меня передал инструкции, согласно которым вам надлежит действовать впредь. Прочитаете их без меня. Я не уполномочена знать их содержимое, не имею права влиять на волю государя или в какой-либо мере толковать ее вам.

Куракин бережно спрятал бумаги во внутренний карман камзола.

— Князь, не сочтите за грубость, — вкрадчиво добавила Кантемир, — но вы ведь понимаете, что подобные инструкции надлежит прочитать, а затем немедленно сжечь?

— А вы говорите, что не знаете, что в них, — тонко усмехнулся Борис Иванович.

— Не знаю. Но это не значит, что я не догадываюсь, — изящно парировала Мария Дмитриевна.

Император, конечно, напрямую государственные дела с ней не обсуждал. Но то, как жестко он отчитывал главу Тайной канцелярии Антона Мануиловича Девиера, ей как-то довелось услышать краем уха. Случайно. Просто у государя от природы был очень зычный голос, а его рабочий кабинет примыкал прямо к спальне. Той самой спальне, где Петр Алексеевич еще минуту назад страстно любил княжну, а затем, накинув халат, стремительно уходил работать, оставляя обессиленную женщину нежиться в раскиданных перинах.

Как же она сейчас отчаянно хотела вновь ощутить эти перины, хранившие запах ее императора! И нет, это был не прежний запах перегара, застарелого пота или лошадиной сбруи после долгих конных переходов. Нынешний Петр изменился до неузнаваемости: он мылся так часто, что даже Мария — женщина исключительно чистоплотная — порой этому удивлялась. От него пахло чистотой, дорогим табаком и какой-то будоражащей кровь мужской силой.

Как же она хотела к нему…

Впрочем, ждать оставалось недолго. Через две недели завершатся сложные переговоры по скупке полотен Питера Пауля Рубенса и пока еще мало кому известного в самой Голландии Яна Вермеера. Как только курьеры доставят в Амстердам свежие партитуры «Времен года», написанные итальянцем Вивальди, и переписанные ноты германского гения Баха… Она тут же, не теряя ни часа, взойдет на борт и отплывет в Санкт-Петербург.

А уж оттуда — если только не поступит строгого государева указа сидеть в столице — она со всей возможной прытью, подгоняемая ветрами любви, помчится на юг. Туда, где гремят пушки. К своему любимому мужчине.

На северо-запад от Бахмута

14 мая 1725 год.

Генерал от кавалерии Иоганн Бернгард фон Вейсбах сидел за походным столом с таким невозмутимым видом, словно ему зачитывали не сводку о приближающихся вражеских ордах, а меню предстоящего обеда. В идеально чистом мундире, с белоснежными, ничуть не запыленными кружевными манжетами, он являл собой разительный контраст с прокопченной, пропахшей конским потом и степной пылью реальностью Дикого поля.

Полковник Изюмского казачьего полка Лаврентий Иванович Шидловский закончил свой доклад и, не скрывая раздражения, скосил глаза на стоящего рядом адъютанта.

— Ты ему всё переводишь, что я гутарю? — процедил казак вполголоса. Он явно ожидал совершенно иной реакции от этого расфуфыренного «немца». Где паника? Где лихорадочные приказы?

— Мне нет нужды в толмачах. И я не понимаю, с чего вы вообще взяли, полковник, что я не владею русским языком, — прозвучал спокойный, глубокий голос.

Шидловскому почудилась в этом тоне издевательская насмешка. Он вскинул взгляд. Вейсбах смотрел на него прямо, холодно и очень цепко. И русский язык у этого «немца» (впрочем, немца ли?) был чище, чем у многих при дворе.

— Прошу простить… Вы, видимо, тот самый, кого государь давеча назначил командующим всей регулярной кавалерией в Малороссии? — Шидловский даже не попытался скрыть пренебрежительной интонации. Слово «регулярной» он выплюнул, как косточку.

— И отчего же так вышло, Лаврентий Иванович, что я о вас знаю всё, а вы обо мне — почти ничего? Хотя подчиняетесь с этой минуты именно мне, — последние слова Вейсбаха прозвучали уже без прежней отстраненности. В них лязгнула обнаженная сталь, властно и угрожающе. Генерал чуть подался вперед, и его глаза потемнели.

Шидловский стиснул челюсти так, что желваки заходили ходуном.

— Прошу простить… господин генерал-лейтенант, — нехотя, через силу выдавил из себя изюмский полковник, едва заметно склонив голову.

Ему, полноправному хозяину этих степей, физически больно было гнуть шею перед заезжим генералом. Здесь, вокруг Изюма и Бахмута, раскинулось Дикое поле — край, где казаки привыкли гулять сами по себе, порой даже устраивая кровавые стычки между своими же полками. Именно с этих пыльных шляхов когда-то полыхнул бунт Кондратия Булавина — мятеж, прикрытый высокими словами о «казачьих вольностях», но на деле рожденный нежеланием отдавать короне бахмутскую соль.