Крымский излом (СИ). Страница 14

— Господин! Русские переплыли Сиваш! Смели заслон и сейчас идут прямо на нас с тыла! — в комнату, уже и без того похожую на разграбленное кочевниками жилище, ворвался бледный, измазанный копотью адъютант.

В эту секунду приоритеты и вся жизненная философия командующего обороной Перекопа перевернулись с ног на голову.

Он больше не хотел ждать, пока упакуют его сокровища. Повинуясь первобытному инстинкту выживания, Махмуд-паша стремительно, несмотря на свой изрядный, оплывший жиром вес, рванул прочь из покоев. Пыхтя, задыхаясь и мгновенно покрываясь липким потом, он кубарем скатился по крутой винтовой лестнице каменной башни во внутренний двор.

Слуги тут же рванули к господину. Но тот, к удивлению всех, кто наблюдал падение, сам и быстро встал и начал судорожно озираться по сторонам.

— Быстро! Уходим! — истерично прокричал он, ища глазами свой экипаж.

Но возниц не было. Все они сейчас исполняли роль грузчиков, в спешке закидывая в телеги личное добро коменданта и остатки крепостной казны. Двор гудел. Тяжело дыша от непривычного бега, Махмуд-паша растерянно крутил головой, отказываясь верить своим глазам.

Хваленая османская дисциплина рухнула. Хваленая? Кем? Ну если только самими османами. А так… еще не было видно, но исламская империя уже превратилась в захворавшего человека Европы. Болезнь пока не смертельная, но способная очень серьезные рецедивы.

Скоро жажда жить, инстинкт самосохранения, породил истинную панику. Солдаты и слуги перестали обращать внимание на приказы паши. Многие уже откровенно дезертировали: спасая свои шкуры, кто-то прихватил горсть серебра, кто-то прятал за пазуху золотой канделябр, чтобы хватило на безбедную жизнь, — лишь бы вырваться отсюда, затеряться в глубине полуострова и найти любой корабль, уходящий прочь, в спасительную Империю.

Утреннее солнце уже полностью вступило в свои права. Воздух над крепостью раскалился, обещая невыносимо жаркий, кровавый день. Палящие лучи многократно усиливали потоотделение коменданта: он стоял посреди двора насквозь мокрый, словно только что побывал под проливным дождем. Тяжелый шелковый халат лип к телу.

Схватив за шиворот пробегавшего мимо слугу, паша заставил того подсадить себя. Слуга буквально подталкивал грузного господина руками под зад, пока тот с огромным трудом не вскарабкался на высокую, доверху груженную телегу. Выпрямившись, тяжело дыша, Мехмед выхватил подзорную трубу и приложил к глазу.

То, что он увидел, заморозило кровь в его жилах.

На западе, неотвратимо, как морской прилив, или песчаная буря, приближалось русское воинство. А впереди атакующих шеренг бежали дюжие гренадеры, которые на вытянутых руках несли носилки. На них лежал раненый русский командир.

В мирное время это показалось бы нелепым, даже смешным: человек на носилках оголил шпагу и наставил ее острием на крепость, словно находился не в госпитальной койке, а верхом на горячем жеребце, готовый к жестокой кавалерийской сшибке. Но в этом абсурдном жесте было столько первобытной, сокрушающей ярости, что паша содрогнулся. Тот русский на носилках показался бешеным, который может и не обратить внимание на богатые одежды паши, убьет его. И еще и бессмысленно для Махмуда, ну и бесславно.

Махмуд резко перевел трубу в ту сторону, куда собирался бежать — на юг, к спасительному порту Гезлев. Сердце ухнуло в пустоту.

Дорога была отрезана. С тыла к крепости накатывала волна озверевших после водной переправы казаков. Они шли нестройной, густой толпой, но от этого казались лишь более страшными. А впереди этой орды, на гигантском коне-тяжеловозе, мерной, вбивающей копыта в землю рысью ехал седоусый, грузный, но отнюдь не старый казачий атаман. Капкан захлопнулся.

— Коня мне! — вдруг сорвавшимся, хриплым басом проревел Махму-паша, отбрасывая в сторону бесполезную подзорную трубу.

Его приоритеты изменились в последний, финальный раз. В этот миг в душе старого османа умер хитрый, алчный царедворец и проснулся воин. Он кристально ясно понял: сбежать не получится. Сберечь полковые знамена не удастся. А сдаться в плен… Плен — это позор, за которым последует либо русская петля, либо шелковый шнурок от султана. Разница невелика.

Так что, выхватив из богато украшенных ножен тяжелый, изогнутый ятаган, Мехмед-паша тяжело ввалился в седло подведенного боевого коня.

— Все, кому честь дорога! Аллах велик! — выкрикнул комендант. — За мной!

Полоснув животное плеткой по одному боку, не оставив без внимания и второй, комендант рухнувшего Перекопа рванул прямо навстречу надвигающейся русской пехоте, исступленно крича и призывая остатки гарнизона присоединиться к его последней, отчаянной атаке.

С полсотни самых отчаянных — или самых преданных — турок кинулись метаться по двору, выискивая коней, чтобы последовать за своим командиром. Но в царящем вокруг хаосе быстро найти и оседлать животное оказалось задачей не из легких.

Из-за этой заминки со стороны казалось, что обезумевший комендант переставшей существовать крепости летит в свою последнюю атаку в полном одиночестве. Он рвался не к тому безумному русскому офицеру, который приближался вдоль оборонительных линий, сметая на своем пути хлипкие остатки защитников.

Махмуд летел прямо на передовые цепи казаков, желая лишь одного: героически сложить голову в кровавой сшибке с их главным атаманом. Расстояние стремительно сокращалось. Мехмед-паша уже занес ятаган, готовый напоследок разрубить хоть одного русского…

Федор Владимирович Шидловский, ехавший во главе десанта, натянул поводья, останавливая своего массивного коня. Он с искренним недоумением посмотрел в сторону крепости. Оттуда, сверкая на солнце золотым шитьем богатейших одежд, прямо на него несся не то полковник, не то целый турецкий генерал. Смертник.

Шидловский наметанным глазом оценил скачущего врага: добыча выходила знатная. Первая мысль была взять его живьем и стрясти хороший выкуп. Но холодный, расчетливый ум казака тут же подсказал: султан в Стамбуле не простит сдачи важнейшей твердыни. Для Блистательной Порты этот комендант уже ходячий мертвец, и ни единого акче за командира, бездарно просра… почти сдавшего Перекоп, никто не даст.

Поняв это, Шидловский разочарованно цыкнул зубом. С какой-то показательной, почти оскорбительной ленцой полковник сунул руку в седельную сумку и достал тяжелый кавалерийский пистолет. Он даже не стал толком целиться, просто вскинул длинный ствол в сторону отчаянного турецкого смельчака, который вблизи оказался еще более тучным, чем сам казачий атаман.

— Бах! — сухо и хлестко разорвал степной воздух выстрел.

Тяжелая свинцовая пуля ударила точно в цель. Мехмед-паша, находившийся всего в пятидесяти шагах, дернулся, словно с разбегу налетел на невидимую стену. Пуля пробила ему лоб. Комендант выронил ятаган, нелепо взмахнул руками и тяжелым кулем свалился под копыта своего скакуна.

Те полсотни турок, что всё-таки успели найти коней и выскочить из ворот вслед за своим командиром, стали свидетелями этой короткой и бесславной смерти. Их боевой запал испарился в ту же секунду. Судорожно натягивая поводья, они начали спешно разворачивать разгоряченных лошадей, пытаясь спастись бегством.

— А ну, хлопцы! Не дайте уйти своей добыче! — гаркнул Шидловский, и в его голосе зазвучал предельно мотивирующий, хищный азарт. — Глядите, какие добрые кони под ними! Не порядок это! Взять их! Иначе имперские строевые себе заберут.

Большей мотивации ускориться для казаков и придумать сложно. С диким гиканьем казачья лава сорвалась с места, захлестывая отступающих турок.

А в это время с запада, сквозь рассеивающийся пороховой дым, к центральным крепостям приближалась основная колонна русской пехоты. Укрепления уже были брошены бегущим врагом. Впереди мерно шагающих батальонов, покачиваясь на плечах тяжело дышащих гренадеров, плыли носилки. На них лежал раненый Борис Августович Саксонский. Он был бледен, лицо исказила боль, но он всё еще крепко сжимал в руке обнаженную шпагу. Ее острие непреклонно указывало путь в самое сердце павшей вражеской цитадели.