Эндшпиль с бриллиантовым конем. Страница 5

А положение до замужества Милорады действительно было аховым. Мама болела, бабка тайком ворожила приходящим теткам, сама Мила работала официанткой в небольшом баре на окраине Москвы. Выживание на грани нищеты.

В две тысячи пятнадцатом году после убийства отца Милы, коммуниста Богдана Лазо, они едва успели сбежать из Молдовы. Бежали втроем: бабка Мария, мать и Мила. Два чемодана на троих, сумка с документами и бабкино наследство: дивной красоты золотые украшения в старинном бархатном ридикюле, доставшиеся ей от ее матери-румынки. Когда добрались до Москвы, сумочка была почти пуста. Остались золотые серьги и браслет с сапфирами – бабка никак не могла с ними расстаться. Остальные украшения ушли на взятки.

Когда стало совсем худо, бабка Мария предпочла продать ее, Милу, а не золото. В рабство подполковнику юстиции Светличному, о жестокости которого Мила не могла даже пожаловаться, потому что знала, что ей скажет бабка – терпи. А мама, как обычно, промолчит.

Бабка Мария, собственно, и свела их вместе. В буквальном смысле – приворотным обрядом. И не мужика к ней приворожила, а ее к нему. Мила словно в тумане поставила свою подпись в ЗАГСЕ, отсидела за столом на свадебном банкете, но вдруг взбунтовалась, когда муж стал ее раздевать, чтобы уложить в постель. Он был у нее не первым, но прежний опыт был с любимым. Оттого и омерзительно стало от прикосновений рук чужого мужика – она резко оттолкнула его, после чего получила первую в своей жизни оплеуху. И далеко не последнюю. Он не бил ее только беременную Ладой. Замахивался, но удар приходился по чему-то, подвернувшемуся под руку – столешнице, стене, дверце шкафа. Везде оставались глубокие отметины. Он уходил на службу, Мила же вынашивала план побега. Копила деньги – слава богу, бытовые расходы муж не контролировал. Но большие суммы в копилку откладывать опасалась. Самое главное было – суметь скрыть свои планы от бабки Марии, которая пристально за ней наблюдала. Жили они со Светличным в его квартире, но муж снял для ее родственников жилье поблизости, в доме напротив. Мила была уверена, что с бабкой у него была договоренность – он содержит ее и ее больную невестку, а бабка следит за поведением внучки в его отсутствие: в кухонное окно их с мамой квартиры была видна входная дверь в подъезд дома зятя.

Мила старалась из дома лишний раз не выходить. С дочкой гуляла только на дворовой детской площадке.

Ей помог случай. Она даже поначалу растерялась, не зная, как его расценить: как подарок судьбы или как беду. Однажды при очередном застолье Светличному стало настолько плохо, что пришлось вызывать скорую помощь. Врачи констатировали инсульт, из больницы муж Милы вернулся домой практически «овощем».

Бабка тут же засуетилась – засветило наследство, казалось, немалое, но – после его кончины. Завещания, как когда-то сообщил сам Светличный Миле, он оставлять не собирался – суеверно полагая, что как напишет, так и… Так что, Мила и ее дочь к радости бабки Марии получались единственными наследницами – в первом браке подполковник Светличный детей не нажил.

Но сколько лет еще может протянуть в таком состоянии несчастный больной, не могли сказать даже доктора. Прогнозы давали неутешительные, и без всякой надежды на полное восстановление все же советовали физиотерапию, квалифицированный уход, любовь и терпение.

«Терпи, Мила…», – уговаривала себя Милорада, хотя даже представить не могла, как будет ухаживать за мужем. Светличный весил около ста тридцати килограммов, денег на сиделку не было (ее накоплений, как посчитала Мила, хватило бы на оплату трех-четырех месяцев, а еще на что-то нужно было жить), доступа к банковскому счету мужа у нее не имелось. А сама она даже перевернуть мужа с боку на бок не могла. Ни бабка Мария, ни тем более сердечница мама ей не в помощь…

Она уже было отчаялась, но тогда в ее жизни появилась первая жена Светличного Надежда. Что удивило Милу – та пришла не требовать поделиться наследством, а с деловым предложением.

Мила, так до сих пор не определившая для себя, радоваться ей тому, что больше ее никто бить не будет, или плакать из-за физической немощи мужа, приняла ее настороженно. Хотя почему-то женщина ей понравилась с порога – Надежда не была настроена агрессивно, напротив – излучала приветливость и искреннее сочувствие. Мила не стала прогонять ее, а пригласила пройти в квартиру.

После, выслушав гостью, она решила, что все же подарком судьбы эту ситуацию с мужем назвать было нельзя: Надя убедила, что Милу ждет каторжная работа. Поэтому к словам гостьи она отнеслась с мудрым спокойствием, а ее предложение приняла уже чуть не с радостью – женщина заявила, что согласна ухаживать за бывшим мужем до самой его кончины, если Мила сделает нотариальный отказ от имущества Светличного, которое достанется ей после его смерти, в ее пользу.

Мила даже советоваться с бабкой и матерью не стала. Тем более, что в качестве отступных Надежда уже сейчас отдавала ей (точнее, маленькой Ладе) приличный сельский дом на берегу Волги. Село Калиновка находилось всего в пятнадцати километрах от областного центра, близко от трассы, транспорт, как сообщила Надя, в город ходил регулярно, то есть жить там можно было круглогодично.

Оформили документы, и только тогда Мила призналась бабке и матери в том, что совершила вот такую странную сделку. Удивительным для нее стало то, что бабка Мария внучку не ругала. Наверное, жить в столице, да еще в съемной квартире, ей не нравилось – в Молдове у нее был свой дом, поэтому новость, что можно будет вновь дышать свежим сельским воздухом, а не городской пылью, ее обрадовала. Так тогда для себя решила Мила.

С Надеждой они расстались по-доброму, та пообещала держать Милу в курсе состояния здоровья мужа и сообщить, когда тот отдаст богу (или, скорее, дьяволу) свою грешную душу в вечное пользование. «Милка, только себя не совести, – напутствовала ее Надя. – Дрянь мужик наш муж, что уж тут. Получил по заслугам». – «А зачем же ты взвалила на себя эту… тушу?» – искренне поинтересовалась Мила. – «Виновата я перед ним, Милка. Смертный грех на мне. Но какой – не скажу, не пытай. Так что отрабатывать стану. Ну, давай, езжайте с богом. На связи», – ответила та и закрыла за ней дверь квартиры Светличного.

Дом в Калиновке оказался даже лучше, чем представляла Мила. Крепкий бревенчатый пятистенок стоял на высоком берегу реки, вниз спускалась добротно сделанная лестница с периллами, а у самой воды была небольшая полоска чистого золотистого песка. Фруктовый сад, место под грядки, небольшая банька и открытая шестиугольная беседка с двумя входами под тенью старого грушевого дерева. В доме – три светлые спальни и одна общая комната с круглым столом, покрытым затейливо связанной крючком белоснежной скатертью, в центре. Такие же кипенно-белые салфетки были повсюду – на трюмо, этажерке с книгами и даже на подушках, уложенных пирамидками поверх ярких лоскутных покрывал. Пожалуй, выпадал из этого деревенского уюта лишь вполне современный плоский телевизор. Но и тот был покрыт связанным крючком чудом. Надежда оставила дом в идеальном состоянии, в подполе Мила обнаружила запасы солений, в кладовой – банки с компотами и вареньем. Подробная «инструкция», где, что лежит, и как пользоваться котлом отопления, водопроводом и баней, была написана на вырванном из школьной тетради листе в линеечку: мелким почерком были заполнены все строчки.

Мила не удержалась от звонка Надежде. Та на ее благодарности лишь заметила, что, это же нормально, не доставлять людям лишних хлопот – пользуйтесь на счастье.

Через неделю Мила уже нашла работу в городе – секретарем у Федора Ямского.

Когда влюбилась в своего шефа, она точно припомнить не смогла бы. Наверное, ее любовь поначалу была крохотным ростком: однажды, заметив пристальный взгляд Федора, Мила почувствовала волнение. Потом поймала себя на мысли, что уже давно живет двойной жизнью. В одной – с мамой, дочкой и бабкой в деревенском доме. И там она счастлива. Другую жизнь она проживает на работе. И в ней нет места никому, кроме Ямского. Мила мысленно продолжала их короткие деловые диалоги, они в ее воображении были почти что интимными, то есть сопровождались ласковыми взглядами, нечаянно-нежными соприкосновениями рук, ненавязчивой заботой друг о друге. И какой-то недосказанностью. Пусть каждый день остается то, о чем можно мечтать завтра.