Московское небо (СИ). Страница 11

Морозов у двери на ящике поправил гимнастёрку и встал.

— Машина в ремонте, — сказал он негромко.

— Знаю.

В штабной Трофимов стоял у стола без кителя. Китель висел на крюке за спиной, мятый. Бурцев — у стены, без планшета. На столе лежала карта Подмосковья, и палец Трофимова был в её правой части — между двумя зелёными пятнами, без названия.

— Полк уходит. Сейчас. Лётный состав — в воздух. Технический — автоколонной. По Минскому до развилки и боковыми. Старшим — Кожуховский.

Он перевёл палец чуть выше.

— Полевая полоса. К западу от Москвы, в районе Кубинки. Эшелон тысяча пятьсот, курс семьдесят пять. Через речку и дальше до полосы. Прикрытия нет.

Помолчал.

— Морозов — с автоколонной. Машина в ремонте, костыль не поставлен.

Морозов положил ладонь на колено, повёл подбородком в сторону пола. Принял.

— Соколов — звеном. Гладков — со своей парой, ведомый — Тихонов. Филиппов — третьим, замыкающим.

Филиппов стоял в стороне, аккуратный, как всегда. Гимнастёрка ровная. Усики ровные. Прочистил горло.

— Понял.

Кожуховский ввалился в землянку с мороза, в шинели нараспашку. Шинель у него была мокрая по подолу.

— Сколько полуторок, командир?

— Сколько есть. И две из БАО.

— Двух мало. На ремонтную секцию надо ещё одну.

— Возьми у местных. На один день не дадут — на полдня дадут.

Кожуховский потёр переносицу указательным и большим пальцем. Это у него выходило, когда он раздражался. Сегодня без раздражения — просто счёт.

— Возьму.

Бурцев у стены не сказал ничего. Только когда мы вышли на холодный воздух, он догнал меня у крыльца и протянул сложенный вчетверо листок.

— Бортовые своих — проверь. Если кого-то не довезу до полосы, надо будет писать.

— Хорошо.

— И ещё. — Он не стал доставать ничего больше из планшета, потому что планшета не было. — Если в воздухе кто не вернётся, посмотри, кто записан как ближайший. Иногда у молодых там стоит училище. Это надо будет менять на семью.

— Хорошо.

Он повернулся и пошёл обратно в штабную. Кожуховский крикнул в спину что-то про тент — Бурцев его не услышал. Я положил список в нагрудный, к кисету, не разворачивая.

На стоянке Прокопенко уже снял чехол с семёрки. Чехол лежал свёрнут у стойки шасси — ярцевская и вяземская пыль на нём держались, как два разных слоя. Прокопенко поднял свёрток одной рукой, понёс к полуторке. Закинул в кузов сам, не дав никому из своих принять. Двое мотористов за ним грузили тяжёлый ящик с инструментом — взяли с двух сторон, поставили, не уронив.

Подошёл ко мне.

Лист из Полтавщины был у него под двумя пуговицами в нагрудном, на месте. Я это видел один раз и больше туда не смотрел.

— Командир.

— Григорий Тарасович.

Пожатие. Ладонь у него была холодная и жёсткая. Я посмотрел ему в лицо и не сказал «до встречи». Сказать было нельзя, потому что не был уверен.

Он отошёл к Морозову. Тот стоял у второй полуторки с вещмешком в ногах. На сапогах у Морозова была свежая грязь — ходил утром на стоянку к своей машине, попрощался с ней. Машина его стояла в дальнем капоние на козелках, с открытым хвостом — Прокопенко так и не успел поставить костыль.

Прокопенко положил Морозову ладонь на плечо коротко.

— Поехали.

— Поехали.

Морозов поднял вещмешок, бросил в кузов. Кивнул мне через плечо, без слов. Я кивнул в ответ.

Гладков с Анохиным шли к своей. Гладков на ходу проверял ремни планшета на бедре — потуже, потом ослабил. Анохин рядом нёс шлемофон, держа его за ремешок. На Анохина в это утро никто не давал команды «застегни воротник» — Морозова, который раньше давал, в землянке уже не было. Воротник у Анохина был расстёгнут.

Тихонов чистил сапог у крыла — третий день один и тот же сапог. Бросил, когда я подошёл, и пошёл к машине. Колодку оставил на земле, поднимать не стал.

Захаров уже был у семёрки и держал шлемофон в правой руке. Левой пробовал замок люка — закрылся плотно, лента смазки выступила тонкой ниткой по шву. Я это увидел и записал в себе: Прокопенко перед уходом успел смазать.

— Ноль-первый, готов?

— Готов.

Я застегнул ремни в кабине и положил ладонь на переднюю кромку левой плоскости — изнутри, не дотягиваясь. Тыловой шов держался. Спасибо, старшина.

Двигатель прогрелся. Я отпустил тормоз.

Шестёрка собралась над полосой в плотный строй и легла на курс. Эшелон тысяча пятьсот, семьдесят пять.

Воздух был забит. Чужие позывные в эфире. Помехи. Где-то справа, ниже, шла тройка И-16 встречным курсом — на запад. Не моё было дело. Я всё-таки повернул голову им вслед — пилот в правой машине поднял руку. Я тоже поднял.

Под крылом пошла земля.

И земля показала то, чего не показывала ни одна сводка.

Дороги были забиты. Все. До горизонта на север и до горизонта на юг. Полуторки, полуторки, телеги, люди пешком, отдельные легковые, штабные, опять полуторки. Кое-где — горящее. Кое-где — стоящее. Все шли на восток. Я взял правее, чтобы заглянуть на встречную сторону. На западную сторону Минского шоссе.

Там не шло ничего.

Всё шло на восток. И ничего не шло на запад.

Я вернул машину на курс.

Захаров плотно за мной. Гладков с Тихоновым во второй паре. Анохин справа от Гладкова — занял пустое место Морозова молча. Филиппов — последний, замыкающий.

Давление масла держало. Обороты ровные. Заплата на левой плоскости не дышала.

— Ноль-первый. Сверху, справа.

Голос Захарова в эфире — на полтакта раньше, чем нужно. Мальчишеский. Нехороший.

Я повернул через плечо.

Пара «мессеров». Bf-109 F. Высота их была больше нашей метров на пятьсот. Шли на снижении, с северо-запада, ровные, как по линейке.

Я нажал кнопку.

— Круг. Правый. Не растягиваться.

Захаров приподнялся слева. Гладков с Тихоновым подобрались. Анохин ровно. Филиппов — последним в круге. Замыкающим.

Машины пошли в правый разворот, держа друг друга в полусфере.

Первый «мессер» прошёл сверху-слева и дал длинную по верху захаровского крыла. Захаров ушёл на крен, машина вышла. Дыра была — я её видел, — но машина шла.

Второй «мессер» прошёл сзади. По замыкающему.

Я повернул через плечо.

Филиппов пошёл вниз на левом крыле. Дым был сразу.

Больше я не смотрел.

— Круг держим. Идём.

Захаров отозвался. Гладков отозвался. Анохин отозвался. Тихонов отозвался.

Всё.

«Мессеры» отвернули на запад. У них сегодня было своё дальше. Не наше.

В эфире некоторое время держали молчание. Потом — Гладков. Голос ровный, без интонации. Только одессы из него на эту минуту не было.

— Третий. Я Шестой.

— Я Третий.

— Где?

Пауза.

— Не вернётся.

Это было сказано так, как говорят о машине, которая не вернётся в строй. Без имени. Не «Филиппова сбили». Не «Бориса нет». «Не вернётся».

Я записал это в себе.

Я повёл пятёрку на курс. Земля под нами всё ещё шла. Вся на восток.

Лида была в Москве. Учится на врача. Это надо было запомнить — потом, при письме, чтобы не забыть имя.

Это было всё. Дальше — обороты, эшелон, курс.

Через двадцать минут впереди показалась серая полоса между двумя массивами хвойного леса. Полевая. Длинная. Я начал убирать обороты.

Земля дала заход. Без радушия. Просто так — есть полоса, садись. Никто на ней не стоял.

Я завёл семёрку в свободный капонир ближе к лесу. Машина села тяжело — масло чуть подтекло, но не критично. Я обошёл её, провёл ладонью по передней кромке левой плоскости. Тыловой шов держался.

На двух соседних стоянках стояли горелые остовы. Один — узнавался по силуэту крыла, СБ; крыло было сложено пополам ударом, фюзеляж прогорел до лонжеронов, моторов не было — сняли. Второй был меньше; круглое лобовое, короткий хвост — И-16, по виду из ранних серий. У И-шестнадцатого осталась стойка шасси с обугленным колесом, остальное лежало рядом тёмной грудой обшивки. Снег на землю ещё не лёг, но трава была побита и почернела от сажи. Это было свежее. Может быть, две недели.