Выйди за моего мужа замуж (СИ). Страница 31

И вот здесь крылась проблема.

Я взяла со стола карандаш, придвинула к себе чистый лист и начала рассеянно водить грифелем по бумаге. Аэрит — кристалл с переменной поляризацией. При длительном использовании в качестве накопителя он начинает «помнить» собственные импульсы и накладывает их на проходящий поток. Через полгода-год активной эксплуатации женский кристалл начнет искажать воспоминание мужа. Через два года искаженным окажется уже не только воспоминание, но и сам эмоциональный фон.

А через четыре-пять лет беднягу-графа Венальмара его жена перестанет любить, потому что вместо его теплого предложения руки и сердца кольцо начнет показывать ей вязкое, чужое, неприятное чувство.

Артефакт не убьет. Просто медленно превратит самое дорогое воспоминание ее жизни в кошмар.

Я положила карандаш. Откинулась на спинку стула. Долго смотрела на чертеж.

Прямо говорить графу, что плетение его штатного мастера ущербно по фундаментальной причине, было бы дерзко. Я обязана была изобразить, что нашла решение, не понимая всей глубины ошибки. Скромное «мне кажется». Виноватое «я могу ошибаться».

Я взялась за чистый лист и начала набрасывать.

Через пятнадцать минут передо мной лежал черновик переработанной схемы. Я оставила оба камня на местах, но изменила их роль. Аэрит больше не работал как накопитель. Он становился линзой-триггером, через которую при прикосновении проходит сигнал, активирующий настоящий накопитель внутри плетения. В качестве накопителя я добавила второй слой из тонко обработанного лунного камня, который не имеет переменной поляризации и не запоминает собственные импульсы.

Воспоминание оставалось чистым. Кольцо служило бы веками.

Я еще раз перечитала свои пометки.

И только тогда сообразила, что граф давно стоит за моим плечом.

Я не слышала, как он подошел.

Метка под глушилкой подскочила тонкой, режущей искрой, как от случайно задетой струны. Я подняла глаза.

Сайс стоял в полушаге за моей спиной. Его правая ладонь лежала на спинке моего стула. Расстояние между его пальцами и моим плечом было меньше ладони.

Он смотрел на лист.

— Поясните, — тихо сказал он.

Я облизнула пересохшие губы.

— Это сырая мысль, ваше сиятельство.

— Я слушаю.

— Мне… — Я сглотнула. — Мне показалось, что аэрит в роли центрального накопителя не самое надежное решение. Этот кристалл слегка… своенравный. Он постепенно вносит в проходящий через него поток собственный рисунок. На коротких сроках это незаметно. На долгих, особенно когда речь идет об эмоционально окрашенном воспоминании, начинает проявляться.

— Продолжайте.

— Я предложила бы использовать аэрит иначе. Не как накопитель, а как триггер. Как линзу. Чувствительный элемент, который ловит прикосновение и подает сигнал. Настоящий поток воспоминания можно пропустить через лунный камень. Он стабильнее, не поляризуется, и не вносит искажений.

Граф молчал.

Я слышала только собственное дыхание, тихое, чуть учащенное, и его ровные, медленные вдохи.

— Это, конечно, всего лишь моя мысль, — тут же добавила я. — Я не претендую на знание всех нюансов вашей мастерской. Возможно, ваш мастер выбрал аэрит по причинам, которых я не…

— Леди Мортим.

— Да, ваше сиятельство?

— Мой мастер выбрал аэрит, потому что не знал об особенности его поляризации.

Я обернулась.

И встретилась с золотыми глазами.

Граф смотрел на меня сверху вниз знакомым изучающим взглядом, который я ловила на себе уже дважды. Один раз в кабинете Магранса, второй раз в лавке Меерсона.

— Об этой особенности, — тихо продолжил он, — известно очень узкому кругу мастеров. Я знаю об этом, потому что сам в свое время едва не угробил клиента, поставив крупный аэрит в фамильный медальон. Об этом знали трое мастеров моей фабрики, потому что я с ними этим опытом поделился. И теперь, как выясняется, об этом знаете вы.

Я опустила ресницы.

— Папа рассказывал. Однажды. Давно.

— Папа.

— Папа.

— Бертон Мортим знал об этой особенности аэрита.

— Похоже, что да.

Я очень осторожно, как мышка под лапой кошки, отвела взгляд и снова уставилась в собственный набросок. Сердце у меня под ребрами било с такой силой, что отдавало в ушах.

Граф несколько секунд смотрел на мой профиль. Затем медленно, очень медленно убрал ладонь со спинки моего стула и отшагнул.

— Это блестящее решение.

— Спасибо, ваше сиятельство.

— Приступайте к доработке. Полный пересчет узлов, перерасчет нагрузки, новая разводка плетения с учетом замены центрального элемента. Все мне на стол.

— Когда?

— Когда закончите.

Он вернулся к своему краю стола.

Я медленно выдохнула.

Что ж. Первое испытание пройдено. С перебором, конечно, но в этом мире, как и в прошлом, прятать собственные знания у меня всегда получалось плохо. Папина школа — удобная подставка. Будем ее использовать дальше.

Я взялась за работу.

Время растворилось.

С работой такое всегда происходило. Стоит мне склониться над чертежом, как часы превращаются в одну размытую полосу, и я отрываюсь только тогда, когда у меня сводит шею или начинает гореть локоть.

Сегодня все было сложнее.

Я рассчитывала плотность плетения с учетом замены накопителя. Высчитывала, насколько изменится нагрузка на лунный камень относительно изначального аэрита. Перебирала варианты разводки сигнальных линий от триггера к накопителю. Корректировала размер серебряных жилок, проходящих через корпус кольца. Проверяла, не уменьшится ли срок жизни артефакта от увеличения длины активного контура. Делала повторный расчет, потому что в первый раз сбилась.

И все это под взглядом, который я кожей чувствовала всякий раз, когда поднимала голову.

Граф работал за дальним краем стола. Он действительно был занят собственным проектом. Я успела краем глаза заметить, что у него на листе что-то крупное, многоконтурное, с двумя пересекающимися кольцами и третьим, разорванным посередине. Архитектура чего-то очень сложного. Что именно — я разглядеть не успела, да и не пыталась.

Я не глядела на него.

Он глядел на меня.

Не все время, конечно. Просто время от времени, будто большой сытый зверь смотрит на пасущуюся в двух шагах дичь. У меня выработалось чувство, в какой именно момент его глаза переходят с собственного чертежа на меня. Это происходило каждые двадцать-тридцать минут, длилось несколько секунд, и затем граф возвращался к своей работе.

Я делала вид, что не замечаю.

Где-то на третьем часу работы я подняла голову, чтобы потянуться, и снова обнаружила, что граф стоит рядом.

Совершенно беззвучно подошел.

В руке у него была тонкая фарфоровая чашка.

— Чай.

— Спасибо.

Он поставил чашку рядом с моими бумагами, чтобы не задеть чертежи. От чашки тянуло легким, теплым ароматом мяты и липового цвета. Я давно научилась узнавать качественную смесь — папа любил такие купажи, и в нашем доме всегда стояла большая жестяная коробка из лавки Тенрау.

— Это от Тенрау? — невольно вырвалось у меня.

Граф приподнял бровь.

— Не угадали. Из моих собственных запасов. У меня есть поставщик в чайной деревне, он сушит травы сам. Хотя смесь похожая.

— Очень приятный запах.

— Пейте. Вы уже три часа сидите без передышки.

Я моргнула.

— Три?

— Уже без четверти час пополудни.

Я машинально посмотрела в окно и обнаружила, что солнце за стеклом уже ушло в сторону, оставляя комнату в ровном, спокойном свете. Тени на полу легли иначе, длиннее, мягче.

— Простите. Я увлеклась.

— Это видно.

Уголок его губ дрогнул.

Граф остался стоять рядом, и от этого тяжелого, неподвижного присутствия мне снова стало душно. Я взяла чашку, чтобы хоть чем-то занять руки, и сделала маленький глоток. Чай был горячий, чуть терпкий, с легкой сладостью липы. Хорошо проложенный купаж.

— Как продвигается?

— Завершаю перерасчет плетения. Через час, надеюсь, у меня будет готовый черновик.