Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ). Страница 5

Вокруг костра повисла тишина. Клавдия сидела молча, глядя на огонь. Мысли ее были далеко — там, в разрушенной усадьбе под Ключами, где военврач Исаев упал, не закончив последний шов. А еще она думала о том, как там в бывшей церкви Великополья Маша и Валя, которые остались с той самой Полиной?

— Хороший был человек, — сказал Анатолий. — Мы его похоронили на краю деревни. Под березой. Крест поставили, хоть он и не верующий был. Но мы поставили. Заслужил.

— Заслужил, — повторила Клава.

— Надо бы наградить его посмертно, — сказал Липшиц. — Представление написали?

— Командование, вроде бы, писало, — ответил Толик. — Да только вот связь сейчас с Центром плохая. Ничего не отправить.

— Отправим, — твердо сказал Липшиц. — Я с майором Епифановым поговорю. У нас рация есть. В Москву доложим. Таких людей, как этот врач, нельзя забывать.

Толик кивнул. Клавдия снова утерла глаза рукавом — старалась незаметно, но все равно все видели. Она смотрела на огонь и думала о своем. О том, что война не щадит никого. Она не выбирает, кто будет стоять у операционного стола в чистом халате с запасом стерильных инструментов, а кто — в прожженной шинели, в лесной землянке, при свете керосиновой лампы, с пинцетом и иглой, которые кипятили в походном котелке. В походе все труднее. Оказывать медицинскую помощь тяжелее, а результаты лечения в полевых условиях — непредсказуемы.

Клавдия вспомнила, как начинала, как впервые перевязывала раненого под пулями, — руки ее тряслись, голова отказывалась соображать, а сердце колотилось где-то в горле. Как ее учили на курсах медсестер: главное — не паниковать, помнить, что боец, который лежит перед тобой, доверил тебе свою жизнь. Ты — его последний шанс выжить.

Потом были бои под Вязьмой и окружение. Она научилась не обращать внимания на свист пуль, на вой снарядов, на грохот бомб. Она научилась работать в любых условиях. Днем и ночью. В стужу и в оттепель. Под артиллерийским обстрелом, когда земля ходила ходуном, и под минометным огнем, когда осколки кромсали все вокруг, а разрывы оставляли воронки, похожие на небольшие лунные кратеры.

Сандружинница, санинструктор — это люди, которые лезут в самое пекло, когда даже стрелки на передовой прячутся в окопы и прочие укрытия. А они не прячутся, а примеряются к местности, передвигаются перебежками и ползком, маскируются за кустами, за камнями, за стволами деревьев, за любой неровностью рельефа — и добираются к раненому, который кричит от боли, ругается во всю глотку или просто зовет маму. Она много раз рисковала, прижимаясь к земле, потому что всегда знала, что пуля или осколок не разбирают в кого попасть, — хоть в красноармейца, хоть в гражданского, хоть в санитара. И если ты вовремя не пригнешься, не примешь меры предосторожности — летящий металл тебя настигнет.

Клавдия часто вспоминала свои первые выносы раненых с поля боя. Она была тогда еще неопытной, боялась каждого шороха, каждого разрыва. Но когда перед глазами искалеченный человек, который теряет кровь, и только ты можешь его спасти, страх отступает. Он не исчезает, лишь прячется куда-то в глубину, в подкорку, в самую потаенную часть сознания. Но он не проходит совсем.

А потом, после боя, когда все закончено, он возвращается. И тогда трясутся руки, и некуда деть эту дрожь, и хочется плакать, но нельзя, потому что вокруг люди, потому что ты — санинструктор, потому что на тебя смотрят бойцы и ждут, что ты будешь сильной. И ты не плачешь. Ты улыбаешься. И говоришь всем, что все будет хорошо.

Вынос раненого с поля боя — это целое искусство. Клавдия помнила, как учил их опытный фельдшер, прошедший Финскую: «Запомните, девки, раненый — он как ребенок. Он не может сам нормально двигаться. Вы должны его вытащить, даже если сами ранены. Даже если сил нет. Потому что, если вы его бросите — это предательство. А предателей война не прощает».

И они не бросали. Плащ-палатка, расстеленная на снегу, превращалась в волокушу. На ней, лежа на животе, отталкиваясь локтями и носками сапог, санитарка тянула раненого в укрытие. Иногда — на собственном горбу, если раненый был легкий и не мог идти. Иногда — ползком, метр за метром, сжимая зубы, чтобы не кричать от боли, когда осколок царапал спину или пуля сбивала шапку. А с Клавдией такое происходило уже много раз.

«Используй все, что есть вокруг, — учил ее тот фельдшер. — Каждый кустик, каждая канава, каждый камень, каждое дерево. Они — твоя защита. За ними можно спрятаться, за ними можно отдышаться, за ними можно переждать, когда немного стихнет стрельба. И чем быстрее ты доставишь раненого на медицинский пункт — тем больше у него шансов выжить. Кровопотеря, болевой шок — они убивают. Иногда очень скоро. Потому учитесь действовать быстрее. Бороться за жизнь нужно быстро, чтобы опередить смерть».

Она запомнила слова наставника на всю жизнь. И с тех пор Клава знала: она делает правильное дело. Не геройское, но очень нужное. Она встала от костра, отряхнула шинель.

— Покажите мне место, где предполагалось развернуть лазарет при штабе, — сказала она. — У нас есть с собой кое-какие медикаменты на волокушах. Бинты, жгуты, обезболивающее. Что-то и мы с тобой, Толик, сможем сделать.

— А вы умеете? — спросил рыжий. — Оперировать?

— Умею, — ответила Клавдия. — Не как настоящий военврач-хирург, конечно. Но раны обрабатывать, перевязывать, зашивать, осколки извлекать, если они не слишком глубоко — это я могу.

Анатолий посмотрел на нее с уважением.

— Молодец, сестра. Идем, покажу. Землянку под медпункт соорудили. Только там сейчас пусто. Без врача мы в этот медпункт не стали раненых относить. К партизанам на санях отвозили.

— Теперь можно задействовать, — сказала Клавдия.

Они пошли к дальней землянке, которую полковник Казанкин приказал выделить под медпункт. Сейчас землянка стояла пустая — нары из досок, печка-буржуйка, несколько ящиков с медицинскими принадлежностями, вытащенные из грузовых тюков, сброшенных с самолетов на парашютах из тех, что десантники смогли найти на земле.

Клавдия открыла один. Внутри оказалось целое богатство. Медицинские сумки ПД-1, ПД-2 — парашютно-десантные.

Внутри врачебно-фельдшерской сумки ПД-1 находились новенькие хирургические инструменты, перевязочный материал, которого должно было хватить на целое отделение, и медикаменты для первой помощи: лекарства в порошках и таблетках, ампулы, спирт, йод и прочее полезное.

А перевязочная сумка ПД-2 вмещала дополнительные хирургические инструменты, иглы и нитки для зашивания швов, и еще некоторое количество медикаментов. В других ящиках находились комплекты Б-1 и Б-2. В первом — стерильные перевязочные средства, готовые марлевые повязки, бинты, вата. Во втором — готовые шины для фиксации переломов.

— Да этого хватит, чтобы настоящий полевой госпиталь здесь сделать, — сказала она. — Жаль, что мои помощницы Маша и Валя остались в Великополье. Но я и одна справлюсь, если ты мне помогать будешь.

— Помогу, какой разговор, — сказал рыжий. — Вы только скажите, что делать.

Она кивнула, проговорила:

— Для начала — давай на «ты», Толик. Меня зовут Клавдией. И я не кусаюсь. Надо натаскать воды, дров, растопить печку, бинты подготовить, инструменты прокипятить.

— Сделаем, — бывший студент козырнул ей по-военному и ушел выполнять распоряжения.

А она стояла у входа в землянку, осматривая лагерь при штабе десантного корпуса и прислушиваясь к звукам канонады где-то за лесом. К ней подошел Ловец.

— Липшиц сказал, что ты здесь медпункт организуешь? — спросил он.

— Говорит правду, — ответила Клавдия, не оборачиваясь. — У них тут без врачей беда. Начальника медслужбы убили. Да и сюда они, как я поняла, совсем недавно свой штаб переместили не от хорошей жизни. Вон, слышишь, грохочет за лесом. Там немцы напирают.

— Я знаю, комиссар Оленин рассказал об их положении, — проговорил Ловец. — Про врача Исаева тоже. Тяжелая история.

— Тяжелая, — согласилась Клавдия.

Она повернулась к нему, и в глазах ее стояли слезы — она до сих пор находилась под впечатлением этого рассказа о погибшем враче. И ничего не могла с собой поделать, хотя давно уже, вроде бы, отучилась плакать.