Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ). Страница 13

— Этого грузите в первую очередь, — говорил ей партизанский фельдшер, сопровождавший сани, показывая на парня с простреленной грудью. — У него ранение опасное, нужна операция, срочно. Этого — во вторую. У него нога раздроблена, но кровотечение остановлено, подождет.

— Клава, — позвал Ловец, подходя ближе. — Помощь нужна?

— Нужна, — ответила она, не оборачиваясь. — Прикажи твоим ребятам, чтобы помогли раненых в самолеты грузить.

— До этого еще далеко, — улыбнулся Ловец. — Пусть сначала приземлятся и разгрузятся, а потом уже будем помогать с погрузкой раненых.

К ночи метель прекратилась, и ветер немного разогнал облачность. Но все равно встречающие волновались, увидят ли летчики их костры, не потеряются ли над огромным лесным массивом? К кострам постоянно подтаскивали дрова. Не меньше помогал радиомаяк, включенный Ветровым. Взошла луна. Из-за рваных облаков выбивался призрачный лунный свет. И из этого света показался первый биплан, похожий издалека очертаниями на огромную стрекозу, летящую на фоне луны. Самолет шел низко, — почти над самыми верхушками деревьев, — но пилот вел машину на посадку уверенно. Ловец увидел крылья самолета, обтянутые полотном, промелькнувшие над головой.

Самолет коснулся снега, подпрыгнул пару раз, потом побежал на посадочных лыжах по полосе, постепенно замедляя ход. Десантники, дежурившие у полосы, бросились к нему, схватились за крылья, развернув машину, чтобы освободить место на полосе следующим самолетам.

— Следующий летит! — крикнул кто-то из встречающих. — Давай, ребята, не зевай!

Второй «У-2» сел следом за первым, третий — за вторым. Девять «уточек», как ласково называли их десантники, приземлились одна за другой. Никто не скапотировал, никто не сломал лыжу, хотя кочек и ямок на полосе было еще достаточно, как ни старались ровнять снег вручную. И каждый раз, когда самолет подпрыгивал на очередной неровности, у встречающих замирало сердце.

— Отлично! Теперь заживем! — Ловец услышал голос Казанкина, который стоял чуть поодаль, не в силах скрыть волнения.

Командиры взводов отдавали команды бойцам, которые спешили разгружать фанерные люльки, подвешенные под крыльями вместо бомб. Там внутри лежали мешки с мукой, ящики с тушенкой, патронные цинки, бинты, лекарства — все это осторожно извлекалось наружу, десантники подхватывали груз, уносили в сторону, к партизанским саням, запряженным тощими лошадками, которые должны были отвезти припасы в лагерь при штабе.

Пилот первой «уточки», — молодой парень в кожаном ушастом шлеме, в больших заиндевелых очках и с шерстяным шарфом на шее, — вылез из самолета и спросил десантников, которые радостно приветствовали его:

— Где у вас комкор Казанкин?

Ему показали.

Летчик, закутанный в шарф, сделал шаг вперед и приложил руку к летному шлему:

— Старший лейтенант Сметанин. Докладываю: моя эскадрилья доставила грузы по приказу генерала Жукова! Прибыли без потерь!

— Сколько еще рейсов сделаете за ночь? — спросил Казанкин, оглядывая бипланы, выстроившиеся в ряд в свете костров.

Летчик ответил:

— Рейс сюда выполнили. Теперь рейс обратно. На большее нет топлива, товарищ комкор. Да и рискованно. Над линией фронта приходится пролетать с выключенными моторами, а то у немцев там слухачи, зенитки и прожектора наготове.

— Рискованно, говоришь? — вырвалось у Казанкина, — А нам по-твоему не рискованно здесь в тылу у немцев воевать на холоде без продуктов и боеприпасов? Маловато грузов привезли. Надо больше раз в десять, чтобы наш десантный корпус оснастить хотя бы самым необходимым на неделю боев. А этого нам и на один день не хватит…

Видя, что командир десантников «закипел», летчик пробормотал:

— Простите, товарищ комкор, но вопросы снабжения решаю не я. Это в штабе Западного фронта решают. Мы и без того все машины загрузили под завязку. Да и вместо стрелков взяли груз. Безоружными летели через фронт.

— Не оправдывайся. Спасибо и на том, — сказал Казанкин. — Довез ты нам припасы без потерь — уже молодец. Теперь раненых забирай и дуй обратно. А с командованием мы по поводу снабжения все решим по радио. Теперь хоть оно у нас работает. Только вот скажи мне, — Казанкин перешел на почти спокойный тон. — Почему прислали вас? Где «ТБ-3»? Где нормальные транспортники? Чем их летчики там в тылу занимаются? С медсестрами по кино ходят в Москве?

— Товарищ комкор, тут дело такое… — проговорил старший лейтенант. — Разбомбили немцы аэродром под Калугой, где транспортники для снабжения воздушного десанта базировались. А до этого с вами связи не было. Вы же сами знаете — стояла две недели плохая погода, сплошная облачность. Еще и транспортников без истребительного прикрытия не выпускают после гибели генерал-майора Левашева 23 февраля. Да и многие самолеты транспортные на другие участки фронта перебросили. Снабжение блокадного Ленинграда, понимаете? Там люди умирают с голоду. Тысячами.

Казанкин, конечно, понимал, что Ленинград — это святое. Ленинград — это боль и гнев, которые не выразить словами. У него там остались родственники. В блокадном кольце.

— Ладно, — сказал он еще тише. — Не обижайся, Сметанин. Я все понимаю. Никто не виноват, а только немцы и война проклятая.

Он помолчал, потом снова поднял голову, предложив старлею:

— Пойдем-ка к костру. Погреешься и угостишься пока раненых грузить будут. И своим орлам прикажи, чтобы отдохнули и подкрепились.

— Мы раненых много не увезем, товарищ комкор, — предупредил летчик. — Только сидячих на местах для бортстрелков.

— Ну и в люльках из-под груза по одному под каждым крылом можно положить, — отрезала Клавдия, которая как раз везла мимо них к самолетам раненых на санях. — Туда лежачих погрузим.

— На высоте сильный мороз, а люльки у нас из фанеры и открытые, — предупредил пилот. — Замерзнуть насмерть могут раненые по пути.

— Ничего, мы закутаем их получше, — сказала Клавдия. — Долетят. Их только на Большой земле могут спасти. В наших условиях все равно помрут. У нас здесь всех лучших врачей немцы перебили. Хирург в ближайшем госпитале у партизан остался всего один. А раненых очень много.

Выслушав женщину, летчик все-таки согласился:

— Ну, если только одеть этих ваших лежачих раненых в теплую одежду, да запеленать одеялами… Тогда можно попробовать доставить в люльках. Грузите, чего уж там.

Ловец стоял рядом, наблюдая всю эту сцену. Рекс бродил неподалеку, не желая мешать людям, путаясь у них под ногами.

Раненых грузили быстро, но бережно. Клавдия и Толик вместе с военфельдшером, который сопровождал партизанский обоз, выбирали самых тяжелых. Тех, кто не прожил бы долго в полевом лазарете без операции. Тех, кто не приходил в себя, потеряв сознание. Тех, кому пули или осколки попали в живот или в грудь. Каждого укутывали в несколько слоев: шинели, телогрейки, плащ-палатки, одеяла, варежки и шапки-ушанки, которые удалось собрать по всему лагерю.

— Этого — в левую люльку, — командовала Клавдия, указывая на раненого с перевязанным животом. — Он не шевелится, лежит спокойно. Выдержит.

— Этого — в правую. У него пробита грудь, но сильного кровотечения нет. Главное, чтобы не замерз.

Толик, помогая грузить, то и дело поглядывал на самолеты — они казались ему такими хрупкими, такими ненадежными. Корпуса из фанеры. Крылья из холстины. Но он знал: эти «уточки» — единственный шанс для тяжелых раненых.

Бойцы Ловца, помогавшие с погрузкой, работали молча. Они понимали: сегодня пилоты везут раненых их товарищей, завтра, может быть, повезут их самих. Никто не хотел об этом думать, но каждый знал — на войне такое может случиться с каждым в любой момент.

— Осторожнее! — крикнула Клавдия, когда двое сильных бойцов слишком резво понесли носилки с раненым в люльку. — Не переверните. Там больной человек, а не мешок с картошкой.

— Простите, товарищ старший санинструктор, — ответил один из них. — Мы аккуратно.