Оттепель (СИ). Страница 20

Сталин-Волков думал о том, чего в его прежней жизни не было. К этому моменту мир должен был выглядеть иначе: Америка в войне, Сталинград впереди, всё определено. Здесь — ничего не определено. Та история вела через кровь и руины к победе, к Ялте, к разделу мира. Здесь дороги нет. Есть только карта, на которой три игрока двигают фигуры, и каждый ход меняет партию.

Он убрал письмо в сейф, к другим бумагам, которые видел только он. Запер. Ключ в карман.

Вышел из кабинета. Поскрёбышев поднял голову от стола, где дремал над папкой.

— Домой, Александр Николаевич. Завтра рано.

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Машина у подъезда.

Москва за окном машины — тёмная, спящая, военная. Редкие фонари, патрули на перекрёстках, тишина. Город, который не знал о письме, лежавшем в сейфе, и о словах, которые Майский увезёт в Лондон, и о партии, которая разыгрывалась над головами миллионов людей, спавших в эту минуту в своих кроватях.

Россия не торгуется. Россия воюет.

Черчилль поверит. Волков знал больше, чем уместилось в одной фразе. Россия воюет — да, и будет воевать, и победит. Но мир после победы должен быть другим. В учебнике был один мир, с Ялтой и разделом. Бек хотел другой, с сильной Германией посередине Европы. Черчилль хотел третий, с Британией, которая по-прежнему значит что-то. Сталину не подходил ни один. А какой подходил — он пока не знал, и знать не мог, потому что этот мир ещё нужно было построить.

Глава 11

Командующие

Конев приехал первым, за двадцать минут до назначенного часа, утром двадцать девятого марта, и это было в его характере, потому что Конев приезжал рано на каждое совещание, считая опоздание признаком слабости, а раннее прибытие признаком того, что человек ценит чужое время больше своего. Рокоссовский вошёл в приёмную минута в минуту, ровно в девять, и сел на стул у окна с той спокойной естественностью, с какой садятся люди, которым нечего доказывать ни ранним появлением, ни поздним. Кирпонос опоздал на пять минут, и по лицу его, когда он переступил порог приёмной, было видно, что он знает, что опоздал, и что опоздание для него есть физическая боль, потому что люди, воспитанные уставом, опоздания не прощают даже себе.

Они сидели каждый на своём стуле, и Поскрёбышев подал им чай в стаканах с подстаканниками, который никто не тронул. Конев сидел широко, расставив колени, руки на бёдрах, и всей своей фигурой, тяжёлой, плотной, с бритой головой и тяжёлым подбородком, напоминал борца перед схваткой, когда тело уже готово, а команды ещё нет. Рокоссовский сидел прямо, нога на ногу, с папкой на коленях, и в нём было то сочетание мягкости и стали, которое бывает у людей, прошедших через такое, после чего либо ломаются, либо становятся крепче; Рокоссовский стал крепче, но мягкость не потерял, и в том, как он держал папку, было что-то от профессора, а не от генерала. Кирпонос сидел ровно, руки на коленях, спина не касалась спинки стула, и лицо у него было таким, каким бывает лицо устава, если бы устав имел лицо: каждая морщина на месте, каждая складка по регламенту.

Поскрёбышев открыл дверь кабинета и сказал:

— Прошу.

Они вошли один за другим, по старшинству.

Сталин ждал их не за столом, а у стены, у карты, на которой от Великих Лук до Могилёва тянулась синяя полоса, и полоса эта была рубеж Гальдера: траншеи полного профиля, доты, минные поля, колючая проволока в три ряда, артиллерийские позиции в глубине, резервы на расстоянии одного ночного марша. Четыре месяца работы немецких сапёров. Четыре месяца, в которые Гальдер превращал отступление в крепость. Участок от Орши до Могилёва держал Тимошенко, и задача у него была сковывающая, не наступательная, и совещание с ним было вчера, короткое, потому что для такой задачи длинных совещаний не нужно.

— Садитесь.

Сталин не сел сам. Стоял у карты, заложив руки за спину, и смотрел на вошедших.

— Вопрос один. Весна. Как атакуем.

Пауза. Конев, Рокоссовский, Кирпонос переглянулись, но не друг на друга, а на карту.

— Кто начнёт?

— Разрешите, — сказал Конев и встал, потому что сидя докладывать не умел. Подошёл к карте, достал указку, и руки у него были уверенные, и голос ровный, и по всему было видно, что он готовился к этому докладу не один день и знает, что скажет, до последнего слова.

— Мой участок, от Великих Лук до Витебска. Противник закрепился на подготовленных позициях по всей линии, у Витебска по западному берегу Двины, у Великих Лук по высотам южнее города. Траншеи полного профиля, проволока, минные поля. По данным разведки, на всём участке до двенадцати пехотных дивизий, артиллерия эшелонирована на глубину до десяти километров. Единственное место, где можно переправляться, вот здесь, южнее Витебска, полоса в десять километров между болотами и озёрами. На этой полосе три дивизии в первой линии, танковая в резерве, в двадцати километрах от берега.

Он провёл указкой по карте, слева направо, вдоль линии.

— Я понимаю, товарищ Сталин, что от меня ждут фланговый вариант, и я его искал. На этом участке его нет. Справа болота от Двины до Ловати, непроходимые до июля. Слева озёра. Между ними одна полоса сухой земли, и на ней три дивизии, которые знают, что мы придём именно сюда, потому что больше негде. Мой план такой: массированная артподготовка, два часа. Переправа двух армий одновременно, на понтонах. Развитие прорыва танковой бригадой в направлении Полоцка, чтобы перерезать дорогу и не дать остальным резервам подойти.

— Лобовой удар, — сказал Сталин.

— Лобовой, — подтвердил Конев. — На этом участке единственный способ, какой я вижу.

— Какие потери вы закладываете?

Конев помедлил. Не потому что не знал, а потому что знал.

— Высокие. Переправа под огнём есть самое кровавое, что существует в военном деле. Но если артподготовка отработает по их огневым, если авиация закроет небо, если сапёры пройдут минные поля, мы прорвём. За двое суток.

— И потом?

— Потом развитие успеха. Танки вперёд, пехота закрепляет.

Сталин молчал. Смотрел на карту, на участок Конева, на Двину, на синие прямоугольники немецких дивизий, нарисованные разведотделом.

— Сколько потеряете при переправе?

Конев выдержал взгляд.

— При хорошей подготовке пять, семь тысяч в первые сутки. При плохой вдвое.

Пять тысяч в лучшем случае. Переправа через серьёзную реку под огнём всегда стоит крови, и никакая артподготовка не отменяет этого, а только уменьшает. Василевский считал те же цифры по Кременчугу, и цифры совпадали, и это означало, что лобовое форсирование обороняемой реки в сорок втором году стоит примерно одинаково на любом участке фронта.

— Садитесь, — сказал он. — Константин Константинович.

Рокоссовский поднялся не сразу. Сначала раскрыл папку, которую держал на коленях, достал пачку аэрофотоснимков, перевязанную шпагатом, положил на стол. Потом встал и подошёл к карте, но не вплотную, как Конев, а на шаг дальше, и встал так, чтобы видеть не только свой участок, а всю линию от Великих Лук до Могилёва, потому что Рокоссовский думал не участками, а связями между участками, и это было в нём ещё до войны, и Шапошников это заметил первым.

— Мой участок, от Витебска до Орши. Противник тот же, что у Ивана Степановича: траншеи, проволока, мины. Но есть разница. Здесь Днепр уже, чем Двина. Берега ниже. И есть одна точка, — он коснулся пальцем карты, — где река делает излучину, и немецкие позиции образуют выступ. Вот здесь, южнее Орши.

— Подождите. Этот выступ, насколько он глубокий? — спросил Сталин.

— Около пятнадцати километров. Классическая уязвимость: если ударить по основанию с двух сторон, выступ оказывается в мешке. Гальдер это видит, он не дурак. Но у него нет сил прикрыть всё одинаково. Где-то тоньше, где-то толще. Выступ тоньше, потому что гарнизон растянут по периметру.

— Что предлагаете?

— Два удара по основанию. Не переправа в лоб, а охват. Правый фланг через реку южнее излучины, левый севернее. Встреча за выступом, окружение. Гарнизон внутри, три-четыре полка, отрезан, без снабжения. Берём или уничтожаем. Прорыв готов, и прорыв этот не десять километров, а тридцать, по фронту и в глубину.