Битва при Молодях (СИ). Страница 30

— Да не куксись ты, Сергий. Где наша не пропадала?

Впрочем, последние слова помора, невольно огладившего боек любимого топора, прозвучали уже не столь уверенно.

— Тебе все как с гуся вода? — улыбнулся Гольтяев. Все-таки близость пушкаря его ободряла — рядом с ним он был уже не только сотник, ответственный за жизни своих людей, и будто бы придавленный грузом командирской ответственности. Нет, теперь он мог просто отвести душу в дружеской беседе…

— Как со степного орла! — хохотнул в отвел Даниил. — Веселей надо быть, друг мой! Мы ведь и брод удержали, и ногаев побили, и мурзу ты прихлопнул… Осталось только хана побить — а там ужо и золотой свой получишь!

— Отлично ты придумал. Все-то ничего осталось, хана только побить! — Сергий невольно хохотнул, на что помор лишь махнул рукой.

— А то! А с золотым, глядишь, и поместье получишь!

— А ты прямо за награду воюешь? — с усмешкой прищурился сотник. — Соболей захотел?

— Пушнина у меня и в родных местах имеется — а вот награда княжеская лишней не будет. А уж ежели сам царь про нас узнает… Эх! Смелость и долг — это у людей служилых в крови. Но почет, чин по чину должен быть!

— Знаешь, от царева ока надо далече держаться. — невольно помрачнел Сергий. — Сильные мира сего быстро награждают. Но также быстро и лишают всех благ… Сам ведь видел, что с боярами при царе творится! А с купцами новгородскими?

— А ты меня держись. — подмигнул помор. — И никто страшен не будет.

— Ага. — сотник приложился к бурдюку с чистой ключевой водой. — Ежели что, всегда по морю уйдем, да?

— Именно. — со значением подмигнул пушкарь, но после, не сдержавшись, рассмеялся… Засмеялся и сотник, приободренный товарищем. Идти им предстояло еще долго — наверняка долго. А за добрым разговором дорога коротается как-то легче и быстрее… Впрочем, помогает стрельцам и песня — и вот, за спинами обоих голов, в десятке Матвея Ивановича вдруг протяжно затянул стрелец Гюргий:

Щепляются щиты богатырские,

Ломаются рогатины булатные,

Льется кровь богатырская

По седльцам по кованым…

Полные горечи, но и величия слова подхватили прочие стрельцы десятка. Один за другим они затянули песнь, выдерживая единый ритм — и вот уже вся полусотня грозно грянула:

Сверкают сабли булатные

Около головушек богатырских,

Катятся шеломы злаченые

Добрым коням под копыта…

Исчезла робкая улыбка с лица Сергия — он хорошо знал народную песнь о Куликовской битве. Славная была сеча, в коей русские ратники обрели победу по милости Божьей… И ведь враг был тот же — Мамай вел свою орду как раз из Крыма!

Но сколько их — славных богатырей и витязей великого князя Дмитрия Донского — пало в тот день⁈ А по всему видать, что воинам князя Воротынского теперь грозит сеча даже большая… И по числу ратников с обеих сторон — и по ожесточенности схватки с татарами да турецкими янычарами! Последние не хуже стрельцов владеют огненным боем… Не хуже — а то ведь и лучше.

Волевым усилием Гольтяев отогнал от себя мрачные мысли. Делай что должно — и будь, что будет! Глядишь, побьют стрельцы турецких янычар… А пока можно и песнь послушать — крепкую как клинок, и славную русскую песнь.

Все одно проще мерить шагами пыльную дорогу…

От ухабистой езды (телега-то не подрессоренная — и катили мы ведь не по М4!), да от безделья я крепко так вымотался за прошедший переход, устал. Не знаю, как стрельцы прошагали весь световой день — но ведь прошагали же… И только с последними лучами скрывшегося за горизонтом солнца, я увидел общую войсковую стоянку.

Почему общую войсковую? Ну, так мне подумалось при виде довольно высокого, широкого в диаметре холма — поверху которого дети боярские теперь соединяют в единую стену «туры» гуляй-города. И вот эти самые «туры» (крепкие прямоугольные стенки с узкими бойницами, да на колесном ходу), и сам холм вдруг вызвали у меня какие-то совсем неприятные — даже пугающие! — ассоциации. Словно бы сердце вдруг кольнуло…

— Дядька Макар. А не знаешь — что там за деревенька вдали виднеется, а?

Ездовой ответил трескучим голосом — с неожиданной готовность говорить:

— Как не знать? Молоди это. Полсотни верст с гаком до Москвы…

— Молоди⁈

— Да… Эй, ты чего?

Макар с удивлением обернулся, услышав звук падения. Это я от неожиданности выронил из рук пищаль, полетевшую на дорогу… И только чуть отойдя от шока, после секундной паузы спрыгнул с телеги.

— Все нормально… Руки вот дырявые, пищаль обронил.

Возница, услышав мой ответ, лишь наставительно пригрозил пальцем — комично вздыбив при этом куцую седую бородку:

— О-о-о! Ты смотри, у стрельцов с этим строго, накажут.

— Так ведь в первый и последний раз, дядька.

Ну да, точно. В первый — и по ходу ведь реально последний…

Глава 13

Молодой (всего-то тридцати пяти лет от роду) опричный воевода Дмитрий Иванович Хворостинин гнал заводного коня едва ли не во весь опор! Совсем недавно полк его сделал короткий привал — чуть размять ноги, перекусить солониной… Да покормить коней овсом — и напоить чуть остывших от скачки животных. После чего ратники пересели на заводных коней — и отправились в путь сперва быстрым шагом, а затем и легкой рысью; наконец, разгорячившийся воевода вырвался вперед, перейдя уже на быструю рысь.

Ведь в голове его нестерпимо бьется жгущая изнутри мысль: успеть! Хоть бы успеть! И перехватить татар прежде, чем подойдут поганые к стольному граду…

Когда гонец Воротынского, едва не загнавший третьего по счету коня, прискакал в лагерь передового полка под Калугу, сердце Хворостина пропустило удар: прорвались татары. Девлет-Гирей вновь идет на Москву… Воеводе, последние восемь лет служившему на крымской украйне Русского царства и оборонявшему Берег, не было нужды объяснять, с какой опасностью сопряжен прорыв крымских татар. Уж тем более после прошлого года — когда стольный град едва ли не целиком обратился в пепел!

Но гонец принес и другую весть — князь Воротынский готовит решающее сражение и просит Хворостина о помощи…

Нужно догнать татар и пограбить их обозы — а после, дождавшись атаки основных сил врага, отступить. Но не просто отступить! А при отступлении заманить ворога в княжескую засаду… Где расположится сам Воротынский с большим полком, должен был сообщить уже новый гонец. А покуда Хворостинин и его опричный полк, а также земский полк князя Хованского и небольшой отряд всадников князя Михаила Лыкова, гнали наперерез татарской орде из-под Калуги — стремясь перехватить хотя бы и обоз поганых на Серпуховской дороге.

Самом коротком пути к Москве…

Одно утешало — Дмитрию Ивановичу повезло с товарищами. Прежде всего с князем Андреем Петровичем Хованским, первым воеводой передового полка — чей личный, «земский» полк, однако, едва ли не вдвое уступает «опричникам» Хворостинина… И хотя Хованский на словах первый — но не заносится Андрей Петрович, уступает решения более опытному, боевому и храброму воеводе.

Да и то ведь — еще десять лет назад Дмитрий Иванович дрался с татарами под Мценском. А когда государь осадил Полоцк и поляки с литовцами принялись силой загонять в крепость русский жителей града, Хворостинин с отрядом всего в две сотни детей боярских ворвался в горящие посады, опрокинув ляхов! Действовал он, впрочем, не один — но государь высоко оценил храбрость «худородного» воеводы, стал продвигать его по службе.

И Дмитрий Иванович царскую милость старался всячески оправдать славными ратными делами! Уже через год после взятия Полоцка Хворостинин перехватил отряд крымских татар, возвращавшихся с полоном из-под Калуги — разбив поганых и освободив русский полон. А два года назад воевода внезапной ночной атакой вырезал сильное татарское войско, вставшее под Зарайском — не думали крымчаки, что русские решатся на вылазку с малым отрядом… Также отбили русский полон — заодно взяв и множество татарских пленных.