Битва при Молодях (СИ). Страница 20

Именно последнего шанса…

— Эгей! Кто там озорует⁈

Крайне обрадовавшись русской, родной речи, я поспешил ответить — не забыв, впрочем, выбить рукоять сабли из ослабевших пальцев татарина:

— Свои братцы! Русский я — Микитка из посошной рати!

— Ты вопил⁈

Ага — а это уже второй голос; судя по источнику звука, меня обходят по широкой дуге.

— Нет, татарин в кустах схоронился, на меня напал! Да я руку ему повредил…

— Врешь!

— Вот те крест, не вру!

— А ну, покажись!

— Хорошо, хорошо! Только не стреляйте, мужики!

Я медленно поднимаюсь с поднятыми вверх руками; напротив же, метрах в двадцати слева замерли всадники — и сперва увидев их, я очень оробел. Уж больно похожи они на татар… Не очень высокие лошади, саадаки для лука и колчаны для стрел по обеим сторонам седел. Причем луки ведь держат в руках, уже наложив стрелы на тетивы… Но с лица вроде русаки, славяне — да и стеганные кафтаны их мало похожи на татарские халаты, что я уже видел.

Впрочем, смотрят напряженно, злыми взглядами — того и гляди, стрелы сорвутся в полет! Но вроде пока не сорвались… Наконец, ближний ко мне всадник уточнил:

— Ты что, полоняник? Плетьми тебя посекли, аль как?

Я невольно проследил за его взглядом, посмотрев вниз — на грудь и живот. Ну да, все исполосовано уже воспалившимися по краям царапинами, причем не такими и тонкими…

— Нет, мужики, я сквозь засеку продирался.

— Эй! Мужики в посошной рати, а мы дети боярские! Плетей захотел⁈

Голос подал второй всадник; быстро сориентировавшись, я тотчас поправился:

— Простите, братцы… Ночью от татар едва ноги унес, через реку плыл, через засеку пробирался… Совсем отупел на солнце и от усталости. Да второй день не жравши!

Возмущавшийся ратник только хмыкнул, презрительно бросив:

— Хах, второй день не жравши… А что ты за рекой делал, я тебя спрашиваю?

Я улыбнулся самой располагающей улыбкой — и продолжил деланно спокойно объясняться, стараясь унять разгорающееся понемногу раздражение:

— Так говорю же, я из посошной рати. Вчера утром пошли колья на реке ставить, да тут-то татары и налетели… Едва ноги унес, вплавь. А там уж к казакам прибился, к стороже, стало быть… Только ночью басурмане сторожу в ножи взяли, я только и успел сигнальный костер запалить… Да в него тут же стрела прилетела. Пришлось в реке спасения искать.

— Складно врешь… А где татарин твой?

Я с опаской обернулся назад — а по спине аж холодком обдало! Вдруг степняк, пока я тут с детьми боярскими разглагольствую, уже пришел в себя — и готовиться ткнуть меня в спину чем острым… Да хоть тем же ножом! Но нет, повезло мне… Басурманин (давно забытое, но в целом знакомое ведь слово!) лежит на земле, сильно побледнев от боли — и тяжело дышит, держась левой рукой за травмированную конечность.

Уже без прежней злобы я легонько пнул его по заднице:

— Вставай.

Лежит гад… Второй, уже куда более жесткий пинок по тормозам заставил гаденыша вновь вскрикнуть — и поспешно выпрямиться. Причем нехристь мгновенно принял вид бедного и несчастного, обиженного всеми человека — я аж невольно хмыкнул.

Умеют ведь в театр, когда прижмет…

— Гляди-ка, а ведь рука действительно висит…

Второй сын боярский лишь кивнул, наконец-то опустив лук. А после неожиданно заговорил со степняком на татарском; последний очень быстро разговорился — и кивнув в мою сторону, вдруг развернулся, да плюнул мне в лицо!

— Ах ты тварь!

Кара была мгновенной: не сдерживая руку, я отвесил уроду банальную затрещину — но нисколько себя не сдерживая. Выродок кубарем полетел наземь, потеряв шапку… А ведь приятно же наказать подонка за его подлость, не страшась последствий!

— Слышь ты, руки-то не распускай! Басурманин-то говорит, что ты его проводник и слуга — и сам переправил на наш берег. Говорит, что он соглядатай хана крымского — а ты его верный пес, продавшийся за серебро татарское!

Сын боярский недобро уставился на меня пронзительно голубыми глазами — на что я деланно равнодушно хмыкнул:

— Этот змей меня оболгал. Был бы я его слугой, сломал бы ему руку? Вы же только что на его крик и явились… Да меня в посошной рати знают, вот и отведите меня к своим. Там мои слова точно подтвердятся.

Всадник ничего не ответил — продолжая изучающе так, пристально и недобро смотреть на меня до-о-олгим таким взглядом — словно размышляя, а не пустить ли в «соглядатая» стрелу? Ну, так, на всякий пожарный… Впрочем, товарищ его оказался более благоразумен:

— Да хорош уж, Микола. мужик это из посошной рати и есть. Давай к своим его отведем, там все и выяснится… Разумею я, что татарин просто брешет, и оговаривает его.

— Ну, пошли… Слышишь, мужик! А ты как руку-то ему изувечил?

— А ты у басурманина спроси. Он лучше меня сказки сказывает…

— Ишь, цаца какая! Обиделся что ли? Вот погоди, всыплю тебе плетей за строптивость!

Я умолк, крепко сцепив зубы. Ведь реально же могут плетей всыпать — вроде еще не крепостное право, но разница в социальных классах уже наметилась колоссальная… Лучше просто заткнуться.

Мечтая о горячей пище…

Когда мы покинули рощу — я с едва переставляющим ноги татарином впереди, дети боярские позади — мне едва удалось сдержать пораженный, испуганный вскрик. Ибо глазам моим предстала картина побоища — поля, усеянного телами павших ближе к тыну; в основном, правда, татар. Последних прямо сейчас и собирают в кучи мужики… Не иначе, как из посошной рати хлопцы.

От вида множества убитых рубке, где конец человека особенно страшен и безобразен, меня невольно замутило — да и сердце ударило с перебоем: а если меня не признают? Вдруг мужики, трудящиеся сейчас в поле, были из какого другого отряда?

А что, если все, кто знал меня и мог бы подтвердить мою личность, сгинули на броду — когда татары на нас налетели⁈

От последней мысли меня аж зазнобило; невольно я замедлился — и тут же получил по спине жесткий удар тонкой плетью, предназначенной для коня:

— Пошел!

Жесткий, болезненный удар — но я лишь крепче сцепил зубы, сдерживая крик… Да сделал в уме зарубку вернуть должок сыну боярскому. После чего уже резвее двинул вперед — мысленно приложившись кулаком по морде Миколы…

— Куда хлопца ведете?

Мы прошли метров двести, практически поравнявшись с горкой из татарских трупов — как вдруг всадников окликнул проходящий мимо стрелец. Почему стрелец? Да потому, что ведет за собой десятка четыре мужиков с пищалями; идут они со стороны брода, нам навстречу. Правда, у ратников нет бердышей, да и кафтаны не красные, а какого-то темно-синего цвета… Но форма «унифицирована», на груди у всех берендейки с зарядцами пороха — а в руках легкие аркебузы, похожая одна на другую, как сестры-близнецы.

— Да к мужикам из посошной рати… Нашли его в березняке с татарином — говорит, что реку переплывал, что с казаками в дозоре был, да что костер сигнальный запалил. Басурманин же бает иное — мол, слуга его, продавшийся крымчакам за тридцать серебряников…

Стрелец — не иначе как командир- голова, уж больно уверенно себя ведет — жестом руки прервал сына боярского:

— Он правду говорит. На моих глазах с татарами на берегу дрался, а после по воде от стрел ушел… И сигнальный костер ночью казаки запалили — то мне верный человек сказывал. Если бы не этот огонек, ногаи бы детей боярских у тына в ножи взяли… Вот что: я этого хлопчика к себе забираю. У меня после боя недостаток ратников — и мне сметливые живчики позарез нужны.

Я так и обомлел. В стрельцы? В те самые стрельцы, что в битве при Молодях все как один сгинули⁈ Хотя фиг знает, какой нынче год… Да и драка шла у брода, а не в чистом поле.

Зато рост по социальной лестнице мне обеспечен!

Опять же, идеальный вариант легализации — без недомолвок с мужиками из посошной рати, коих я сам не признаю, и дети боярские наконец-то отстанут…