Во благо рода 2 (СИ). Страница 17

Все же срисовал на альбомный лист магические узоры, насколько это у меня получилось, и задумался: как же мне из этой общей кучи выделить то, что мне нужно? Даже если у меня и получится правильно прорисовать плохо различимые элементы, копировать вместе с артефактом Пространственного Хранилища еще и активные атакующие печати ментального плана выглядело как-то очень не очень. Там же вовсе даже другой хозяин прописан, потому и возможными новыми моими поделками никому, кроме, быть может, Васьки Перевощикова, пользоваться уж точно не получится. Если не разбираться, где у нас тут что, и не отсечь от пространственных печатей ментальные защитные узоры, пользы от этого моего сегодняшнего риска не выйдет абсолютно.

И таки это я только описываю создавшуюся ситуацию так долго и пространно. На самом деле, слишком долго я и не думал. Очень просто рассудил. У меня имеются тщательно зарисованные печати, представляющие собой практически смесь двух совершенно различных артефактов: основного — пространственного и защитного — ментального. Спрашивается, как можно их разделить между собой? И напрашивающийся ответ: зарисовывать каждую более-менее разделяющуюся структуру по отдельности, запитывая совсем небольшим количеством маны из самой обычной рунной печати, какие только и используются в самых простейших амулетах. Даже, если что-то пойдет не так, содержащейся в подобных печатях маны окажется недостаточно, чтобы причинить мне совсем уж какой-то серьезный вред.

Что я там говорил, касательно напрасной траты денег на маносохраняющую тушь и перо из хвоста попугая? Вовсе и не зря я это все купил. Маны в накопителе из зеленого камня еще достаточно, ментальные духи над защитой моего разума бдят, так что эксперимент продолжается!

До глубокого вечера провозился, половину дорогущей туши истратил, все двенадцать листов из альбома изрисовал сверху до низа, а внятного результата так и не получил. Точнее, получил в той его части, который отвечал за ментальный удар по любопытствующим, а вот предполагаемые пространственные печати так и не заработали. На тринадцатый эксперимент, объединяющий сразу три не работающие по отдельности печати и руны энергетической подпитки, уже вынужден был просить кусок бумаги у бабушки — не альбомного ватмана, более тонкой, в мелкую клеточку. Она ее еще года два или три назад закупала для изготовления выкроек. Бабуля просимое мной выдала, правда ворчала уже сильно, что весь вечер просидела тут со мной, а еда-то у нее на завтра и не приготовлена. Да еще и бумага, выданная мне бабулей, в отличие от закончившейся альбомной, так и норовила свернуться обратно в трубочку. Она ж и была отрезана от туго свернутого рулона. Пришлось у нее еще и углы придавливать всякими тяжелыми предметами — кружкой с недопитым барбарисово-мятным взваром, сильно покоцанным старинным бронзовым подсвечником, тарелкой с ватрушками (бабушка позаботилась, чтобы я за этим своим экспериментом совсем уж голодным не остался), и даже довольно увесистым кошельком с мелкими серебряными монетами. А просто кроме него больше ничего подходящего под рукой не оказалось.

Собственно, из-за подсвечника у меня авария и приключилась. Весь стол к тому времени оказался заполнен результатами предыдущих экспериментов, этот, последний лист я уже на самом краешке расположить умудрился, да так неудачно, что, когда затеял было вставать из-за стола, локтем подсвечник и смахнул.

Отвлекся на грохот упавшей бронзы, так что не сразу и понял, что что-то у меня на столе изменилось.

Ага, всего-ничего изменилось: не удерживаемый больше подсвечником листок в трубочку завернулся и… «съел» остающиеся еще на нем грузики: кружку с взваром и мой кошелек с деньгами.…Ватрушки, правда, уцелели. Очевидно, тарелка с ними сдвинулась в момент случившегося катаклизма и под действие пространственной магии не попала.

— Отдай кошелек, зараза! — Потребовал я у совсем легонького, по ощущениям абсолютно пустого бумажного рулончика, когда все же разобрался в происшедшем.

— Ты это, внук, осторожнее, — вдруг всполошилась бабушка до этой минуты, казалось, полностью погруженная в вязание кофточки для Настены. — Вот возьмет, да завернет тебе пальцы в это свое пространственное хранилище! Что тогда без пальцев делать будешь?

— Так ты мне и новые вырастишь, — с преувеличенным оптимизмом объявил в ответ я, но от немедленного исследования, куда там мои деньги подевались, воздержался. А просто устал уже очень. Мозги совсем уже толком не соображали.

Собственно, в тот вечер на этом мой эксперимент и закончился. Как ни хотелось продолжать начатое, волевым решением от дальнейших экспериментов воздержался. Спать ушел. И наутро тоже ничего такого затевать не стал. Понедельник же, пора снова в темпе вальса в гимназию собираться, отдельно меня наш поезд на полустанке ждать не станет. А получившееся предполагаемое бумажное пространственное хранилище я отнес в чулан, на дальнюю полку под самым потолком положил, чтобы никто из домашних его случайно не задел, и бабушке поручил следить. Тоже ведь нужное дело, посмотреть, на сколько времени тех крох маны, влитых мной в рунную печать, этому моему самопроизвольному амулету хватит?

Если не считать временами одолевавших меня предчувствий, что Васька Перевощиков вот-вот явится за своим артефактом и, соответственно душевных порывов вновь заняться экспериментами с пространственными печатями, следующая неделя ничем особенных от предыдущих не отличалась. Душевные порывы в себе я безжалостно давил: все же даже уже полученные сведения вполне уже можно было считать чем-то из разряда родовых тайн. Такими делами на виду у посторонних уж точно не занимаются. Даже если мы сами не станем разрабатывать это перспективное направление, всегда можно обменять изображения срисованных мной печатей на что-нибудь другое, не менее полезное. Ну, или, на крайний случай, просто продать задорого. Желающие приобрести подобную информацию изготовления недорогих магических консервов наверняка найдутся, надо будет только еще дополнительно определить их время существования, безопасные способы раскрытия и прочие дополнительные технологические нюансы. Но эти эксперименты, как уже сказал, буду ставить без присутствия посторонних.

Предчувствия, касающиеся Васьки, не оправдывались, никто ко мне с возвратом долга в эти дни так и не подходил, но мысли, повернутые в этом направлении, вылились в разговор с Макаром Перепелицей.

— Слушай, Макар, — вопросил его я как-то вечером, — а чего это Перевощиков один бегал, занимал денежки? Признавайся, это ты его без копейки на кармане оставил?

— Скажешь тоже, — смутился мой сосед по комнате. — Я, если хочешь знать, тоже проиграл тогда. Мы ж с ним в вист тогда с азиками из пятого класса пара на пару играли. Сначала по копеечке, потом до полтинника ставку увеличили, потом еще…. Брали с собой по сто рублей на карман каждый — ан глядь, уже пусто там. Я-то еще заранее для себя зарок сделал: сто рублей в карты в месяц проиграть могу, а больше ни-ни, так что просто собирался, в общагу возвращаться. А Ваську вдруг азарт захватил, отыграться захотел. Я, кричит, одну надежную систему знаю, сейчас все свое верну! И предложил тем азикам в качестве отыгрыша сыграть в Красное-Черное сразу на всю проигранную им за вечер сумму.

— И что получилось? — Задал я очередной вопрос, уже вполне себе догадываясь, чем там все у них закончилось.

— Васька на черное поставил, выпало красное. В придачу к прежнему проигрышу, еще сто рублей долга у Васьки организовалось. Второй раз сыграл уже на двести рублей, — снова вместо черного красное выпало. И в третий снова красное. А в четвертый раз уже Хабаров играть отказался. — Ты, говорит, сначала эти семьсот рублей отдай. Сроку тебе до конца недели. И не вздумай увиливать, карточные долги — это долги чести.

— Хабаров? Вы с Хабаровым играли? — Не удержался я, услышав ненавистную фамилию.

— Ну, да, Семен Васильевич Хабаров. Четвертый наследник клана. Между прочим, нормальный парень, даром, что аристократ. И не чванливый совсем. А лишних сто рублей просить у тебя в долг к проигранным семистам — это тоже Васька придумал. Потом еще сокрушался: надо было сразу тысячу просить, кто ж знал, что Огнев такой богатенький.