Небесная лагуна (СИ). Страница 5

Пока Корсаков с поникшим видом сидел на табурете у окна в маленькой кухоньке, его дорогая Олечка погладила ему две сорочки, зажарила яичницу и сварила кофе. Не забыла разморозить холодильник, закрыть форточку, вынести мусор и даже принести почту. Попутно дала неожиданно осиротевшему мужу наставления на ближайшие две недели, описала божественное создание, к которому уходит, последние новости, погоду за окном и ещё много всего.

Наконец, одевшись, села "на дорожку". Вздохнула, чмокнула Корсакова в нос и, взяв свой чемоданчик, ушла.

Корсаков слышал, как прогудел на первый этаж лифт, видел, как Оля выпорхнула из подъезда, помахала на прощание, села во что-то красное с тонированными стёклами и уехала. Корсаков хотел ещё что-нибудь почувствовать, хотя бы боль, и не смог. Чувства будто атрофировались, душа опустела, можно сказать умерла.

И, вероятно, чтобы привести своё физическое состояние в некое соответствие с душевным, Корсаков решил повеситься.

Захватив с собой табурет, он отправился в гостиную. Как ему показалось, эта комната наиболее подходила. Он поставил табурет точно под люстрой, взобрался на него и, схватившись за звенькнувшую люстру, опробовал надёжность крюка на коем та держалась и, сказав про себя: "Пойдёт!", спустился с подготовленного таким образом эшафота.

Удушение предполагалось осуществить с помощью ремня. Вот тут определилась первая сложность - ремень необходимо было найти.

Ещё вчера ремень был в брюках, брюки на стуле, а стул в спальне. Спальня и стул отыскались, только вот брюк на стуле не оказалось.

Однако этот неприятный факт не смутил Корсакова. По своему семейному опыту Корсаков знал, что по воскресеньям брюки, а так же носки, рубашки и другие полезные утром вещи, иногда оказываются в корзине с грязным бельём. Разворошив вонючую корзину, Корсаков отыскал брюки, только вот ремня в них не было.

Корсаков проклял все воскресенья на свете, чересчур хозяйственную Олечку, а заодно и корзину. Подумав пять секунд, он направил свои стопы к шкафу и ожесточённо распахнул его. В шкафу висели две только что отглаженные Олей сорочки и, о радость, ремень.

Вскоре ремень был затянут на одной из медных трубок люстры. Дело, как будто, налаживалось.

Ещё, наверное, из какой-то энциклопедии, Корсаков знал, что чтобы комфортно повеситься, нужно мыло.

Для добывания мыла Корсаков отправился в ванную. Как и следовало ожидать, мыла на его законном месте не оказалось. То ли Оля забрала его с собой то ли мыши съели. "Что же это? Без мыла вешаться? - обиделся Корсаков, - Не по человечески это как-то!"

Итак, существовало два выхода. Первый - это идти за мылом к соседке, а второй - вовсе отказаться от самоумервщления. Хотя был ещё и третий вариант - придумать для себя новую казнь. Как известно, большинство, из всех возможных вариантов, обычно выбирают для себя самый невыгодный. Корсаков был из числа большинства. Он выбрал третий вариант.

"Газ! Да, лучше газ!" - решил Корсаков и отправился на кухню.

В три секунды плита засипела всеми четырьмя конфорками, да ещё и духовой шкаф, разинув пасть, щедро дышал смертью.

Корсаков рухнул на табурет, прислонясь затылком к холодной стене. Вот и всё. Через несколько минут его не станет. А что изменится с его смертью в целом мире, в стране, в городе, да даже в этом доме, подъезде? Ничего! Никто не всплакнёт над бездыханным телом, никто не скажет пары добрых слов. Корсакову было тридцать два. И что? С чем пришёл он в это трижды проклятое им самим воскресенье? Необходимо было осмыслить прожитое...

С детства он не знал, что такое - невозможно. Папа - профессор, известный писатель. Мама - профессор, тоже писательница, хоть и не такая известная. В профессорской семье всё было возможно, всего было вдосталь. Дом - "полная чаша". Пять комнат, личный повар, личный шофёр, няня, заплывшая добротой, с кучей сказок и колыбельных, потешек и поговорок в совершенно необразованной голове, которые она выдавала пачками, и деньги в семье были пачками, и никто их не считал, никто их не жалел, особенно для маленького Сенечки. Всё, на что была способна игрушечная и кулинарная промышленность советской страны, покупалось единственному отпрыску профессорской семьи.

Всё было спокойно и закономерно в жизни Корсакова. Он с отличием окончил школу и без труда поступил на филфак. Проблем с выбором факультета у него, конечно, тоже не было. Даже время от времени Арсений с отвращением высказывался своему другу Аркаше: " Всё в моей жизни уже давно решено!"

Когда Арсению исполнилось двадцать лет, профессор - папа усадил Арсения перед собой в кожаное кабинетное кресло, и едва скрывая волнение, открыл ему правду.

"Сеня, - сказал профессор, - ты не наш сын".

Сначала Корсаков ничего не понял. Не хотел понимать, не мог. В его душе вдруг, вот, как и теперь, всё перевернулось. Он тогда выслушал профессора, молча встал и вышел. За дверями кабинета стояла профессорша с мокрыми глазами. Хотела улыбнуться, развела руками: "Вот так. Ты уж прости!"

Нет, не простил. Не простил того, что врали, того, что требовали от него преемственности традиций. Да даже того, что если бы он всё знал, то... Короче, он ушёл. Навсегда.

Он сменил фамилию профессора на изначальную и стал Корсаковым Арсением Павловичем. Это был первый в его жизни самостоятельный поступок.

Корсаков окончил университет, устроился в редакцию одного столичного журнала, женился на сокурснице Олечке. Она тогда его очень любила. За что? Разве любят "за что"? Да, Олечка любила "за что". За самостоятельность, за начищенные ботинки, за выглаженную рубашку, да и обыкновенной мужской привлекательности Корсаков не был лишён. Любил ли Корсаков Олечку? Любил, конечно, но по-своему, по-мужски, чисто по-мужски. Как любимую игрушку, как необходимую вещь. Она уже со студенчества стала для него и любовницей, и няней, и даже матерью.

Среди сверстников, друзей - студентов, он считался талантливым. Что-то писал. И стихи и прозу. Даже пробовал печататься, но вот как-то всё это не имело закономерного развития, а главное, доходов не приносило, и он забросил писать. Просиживал свой рабочий день в редакции, разбирал почту читателей, вытаскивал на свет божий таланты, отсеивал бездарности.

Жизнь Корсакова текла без взлётов и падений. Оля связалась с телевидением. С самого начала Корсаков видел в этом угрозу их семейному благополучию, но запретить ей не мог по своим интеллигентским соображениям.

Оля продолжала держать весь дом на своих плечах. В квартире, которую они снимали уже пятый год, всегда было чисто, уютно, обед приготовлен, бельё постирано. Корсаков постепенно забыл что такое - гладить рубашку или стирать носки. Впрочем, Оля от него этого и не требовала. У неё это получалось быстрее и лучше. Корсакова это вполне устраивало.

Вот так мирно и спокойно дожили они до этого дня. И, вдруг, утром Корсаков узнал, что, оказывается, их ничего не связывает. Как так? А любовь?

Корсаков очнулся от размышлений. Он и не заметил, как выпил кофе. Корсаков посмотрел в пустую чашку, изучил тонкую трещину, протянувшуюся от края до донышка. Вот так же треснула его жизнь. Ни родителей, ни друзей, ни жены. Никого.

Захотелось курить. Оставив в покое очень символичную чашку, Корсаков сунул в рот сигарету, чиркнул зажигалкой и...

Он сразу не понял, что произошло. Уши заложило вдруг сильным хлопком. Что-то бросило его в сторону. Зазвенели стёкла и посыпались вниз за окно. На Корсакова что-то упало, и штора над головой полыхнула пламенем. И всё вокруг запылало.

"Газ!" - уразумел Корсаков.

Всего секунду он был в растерянности. А спустя секунду уже боролся с огнём. Сорвал шторы, и так резко, что гардина больно отомстила ему, дав по шее. Всё заполонил дым. Горели обои, буфет и собственная одежда Корсакова. Мечась, он сбил пламя с одежды и шторой стал забивать языки пламени вокруг. Бросился к плите, отключил газ.