Небесная лагуна (СИ). Страница 18

- Зайду! А как он сейчас? Так связанный и лежит?

- Развязали.

Тут где-то в коридоре загрохотало.

- Что это? - вздрогнул Корсаков.

- Пойдём, глянем, - пожал плечами Аркадий, - похоже, это в кладовой. Может крыса. - Аркадий снял с гвоздя на стене связку ключей, и друзья пошли к месту, откуда слышали грохот.

- Будто ведро упало.

Лясин покрутил связку, нашёл ключ и открыл железную дверь кладовой.

- Ну и крыса, - удивился Корсаков.

На полу, между стеллажами, заставленными разными разностями, прячась за жестяное ведро, сидел полосатый человек.

- Шура. Вот ведь дьявол. Какого чёрта ты здесь делаешь? - заорал Аркадий.

Шура виновато поставил ведро и поднялся.

- Вот ведь, загадка - человек. Уже который раз находим его неизвестно где. То в туалете уборщицу до смерти напугал, то в ординаторской. И ведь закрыто всё. Как он туда проникает? Шура, как ты сюда попал? Ну, говори! - Лясин тряхнул Шуру, но тот лишь весь сжался и глаза заплющил.

- Да не пугай ты его. Видишь, он и так дрожит весь.

- Напугаешь их, - выталкивая Шуру из кладовой, пробурчал Аркадий. - А дрожит он от наркотиков. Они все дрожат, как пламя свечей. Ладно, проводи его в палату, Сеня, добра? А мне нужно двор идти подметать.

Лясин закрыл дверь кладовой, прихватив из угла метлу, и пошёл к выходу. Корсаков и Шура смотрели ему вслед.

- Познакомимся? - спросил Шура, глядя Корсакову в спину.

- Арсений, можно Сеня, - повернулся Корсаков и протянул руку.

Шура как был, так и стоял, опустив голову, будто это вовсе и не он только что предложил познакомиться. Корсаков уже привык к странностям здешних обитателей, потому просто опустив руку, пошёл по коридору.

- Пойдём, Шура, в палату.

- Очень приятно, Шура, - раздался сзади голос Шуры.

Корсаков замер на месте, потом обернулся, нос в нос столкнувшись с Шурой. Больной в ужасе расширил глаза и тут же их опустил. Корсаков, вновь развернувшись, пошёл.

- Что же ты делал в кладовой?

- Там тихо и нет посторонних глаз.

- Я так и думал. Ты не любишь, когда на тебя смотрят?

- Они смотрят, потому что им некогда чувствовать. Глазами проще. И можно взять чужое.

- Что чужое?

- Чувство. Ограбить меня через рот, когда я говорю.

- Но ведь и ты смотришь глазами.

- Глаза даны, чтобы смотреть, а чувствовать нужно сердцем, а они чувствуют глазами.

- Что-то подобное, я уже слышал. Кажется, у Экзюпери.

- Не совсем так. Экзюпери говорил: "Самого главного глазами не увидишь, зорко одно лишь сердце".

- Да, что-то в этом роде.

- Именно так. Глаза лживы - они от дьявола, а сердце чисто как капля дождя. Потому взгляд опасен. Взглядом можно убить.

Корсаков, не оборачиваясь, поднялся по лестнице, зная, что Шура послушно идёт следом. Поднявшись, Корсаков обернулся.

- Кстати, как вы оказались за закрытой дверью? У вас, может быть, есть ключи?

Шура стоял перед Корсаковым, опустив глаза и руки, и молчал.

16. Аркаша влюбился

Корсаков тихо вошёл в палату Андрея.

Широко открытые глаза художника неподвижно глядели в потолок. Заросшие щетиной впалые щёки, нос заострён. Чёрные, смолистые волосы расплескались по подушке. Андрей напоминал мертвеца, и Корсакову на мгновение он таким и показался.

Арсений Павлович, осторожно ступая, прошёл к кровати. Глаза Андрея скосились в его сторону. Ссохшиеся губы вздрогнули.

- Антон?

- Нет, это я, помните? Арсений.

- Антон, забери лагуну! - просипел художник. - Забери её или сожги!

Корсаков присел у изголовья кровати.

- Я не Антон. Антон умер.

Художник непонимающе глядел на Корсакова. Потом, видимо, что-то прояснилось в его мозгу.

- Арсений Павлович?

- Да. Я к вам приходил, помните?

- Вы сказали, Антон....

- Антона убили.

- Когда?

- Вчера.

- Простите! Вы поразительно похожи. Вы братья?

- Видимо, так. Я не знаю.

- Братья. Но кто? Кто его убил? Зачем?

- Я не знаю. Его нашли мёртвым. Я из газеты узнал.

Андрей отвернулся к стене.

- Кто? Кто его убил?

- Логинов. Я думаю, это он.

- Кто это? - Художник повернулся. На его щеке блестел след от слезы.

- Неважно. Вы давно знакомы... были знакомы с Антоном?

- Мы работали вместе в театре. Я там работал художником.

- Работали?

- Да. Когда я попал сюда, меня очень вежливо попросили убраться. Этот подлый коротышка...

- Искандер Абрамович?

- Знаете? Гад!

Художник помолчал.

- Братья. Невероятно!

- Мне самому странно.

- Заберите "Лагуну". Возьмите её себе!

- Кого?

- Картину, помните? Закат? Ну, ту самую?

- Да-да, помню. Зачем?

- Я рисовал её для Антона. Эта картина ещё удивит всех. Не знаю, как, но удивит. И расставит все точки. Мне -то недолго осталось. Уже приходила она за мной.

- Кто?

-Смерть конечно! Она меня долго искала, - довольный сам собой говорил художник, - не меня, конечно, а душу мою. Все картины перебрала, перекрутила. Злилась страшно, а когда уходила сказала: "Всё равно найду!"

- И какая она?

- Смерть? Как и положено - вся в чёрном... А душа-то моя в картине была в "Лагуне", а я "Лагуну" рядом с собой держал, будто предвидел. Ты забери её! Я чувствую, найдёт она её всё равно, и тогда мне конец.

- Душа? Что ж в этой картине такого особенного?

Художник страшно улыбнулся, поднял руку с вытаращенным кривым и длинным указательным пальцем.

- Тайна! Тайна о семи печатях. - Рука вновь упала. - А Антон на небесах, конечно. Эх, Антошка-Антошка. Ты картину забери. Недолго мне осталось. Ты подожди меня, Антошка, я скоро..., вёсла...становись уже... - слова его всё более путались. Андрей впал в горячку. Стал выкрикивать что-то бессвязное.

Корсаков выскочил в коридор, едва не сбив с ног Аркашу.

- Что случилось?

- У него, кажется, припадок снова.

- Сестра! - крикнул Лясин.

С поста поднялась медсестра и неспеша проследовала к палате художника.

- Что тут? Опять? - она вздохнула очень тяжко и, не обращая внимания на беснующегося в палате больного, пошла в обратную сторону. - Саня! Успокой больного в пятой!

- Чего? - отозвался Саня, выглядывая из ординаторской и жуя что-то.

- В пятую пройди! У Кургана опять припадок.

- Иду!

Корсаков и Аркаша ещё постояли, ожидая пока Саня закончит трапезу и вразвалочку доберётся до бедного больного.

- А где картина? - спросил Арсений Павлович, когда санитар вошёл в палату и закрыл за собой дверь. Оттуда слышались звуки борьбы, маты санитара и скрип кровати.

- Какая картина?

- Ты говорил, что Андрей её с собой приволок.

- А, эта! Пошли, покажу!

Они спустились вниз. Аркаша, бренча связкой ключей, прошёл до одной из дверей.

- Тут гардероб. - Корсаков кивнул. - Положил её сразу сюда, хотел у себя повесить, да только всё забываю.

Друзья вошли в тёмную комнату со специфическим запахом нечистого белья. Здесь в несколько рядов стояли вешалки со множеством крючков. И все эти крючки были заняты одеждой, пакетами с обувью. Чуть поодаль от пола до потолка возвышался огромный стеллаж. На полках его громоздились самые невероятные вещи. Чего только тут не было: чемоданы, зонты, старый, покрытый толстым слоем пыли телевизор, два разломанных пылесоса, несколько приёмников, и даже керосиновая лампа.

- Это всё больные оставляют. Приносят. А потом не забирают. И выкинуть жалко, и девать уже некуда это барахло. Тебе ничего не надо?

Корсаков помотал головой, усмехнувшись. Аркаша ловко вскарабкался по полкам наверх и сверху достал завёрнутый в мешковину квадрат.

- Припрятал подальше, чтоб никто не слямзил. Вещь хорошая. Гляди!

Аркаша размотал бечёвку, которой была перевязана картина, и развернул мешковину.