Сладкие ягоды не для тебя. Страница 7

Дом возвышался величественно и безмятежно. Бежевые стены украшала лепнина, а балкон второго этажа, огражденный черной кованой решеткой с загадочным узором, удивлял и манил. Каждый завиток ковки хотелось разглядеть во всех подробностях, но для этого нужно было хотя бы подойти ближе и задрать голову вверх. А еще лучше – очутиться на балконе.

Три арки первого этажа скрывали главную дверь и одновременно приглашали войти. Большие окна смотрели внимательно и холодно, мол, что за гость к нам странный пожаловал?

«Это я… Варвара Степановна Обручева, дочь кузнеца, – на всякий случай мысленно произнесла Варя и зачем-то добавила: – Доброго здоровьечка вам, погоды благостной и… мышей поменьше. А то жрут они все, проклятые, сладу нет». Будто дом и впрямь был живым, мог с благодарностью уловить пожелание и принять его.

Около минуты Варя справлялась с эмоциями – они вспыхивали, налетали друг на друга, теснились, гасли и вновь вспыхивали. А потом она тихо прерывисто вздохнула и устремилась дальше, не глядя на Щербинина, протыкающего ее недовольным взглядом. Григорий Павлович явно спешил, но как было не остановиться, не налюбоваться этим прекрасным местом, не надышаться вечерним воздухом, щедрым на ароматы трав и цветов.

– Поторопись, – резко произнес Щербинин, и Варя ускорилась, понимая, что слишком уж задерживает хозяина усадьбы.

Она не сомневалась, что внутренняя обстановка дома ее тоже восхитит, и уже ловила первые искры возрастающего любопытства. Хотелось увидеть все и сразу и непременно запомнить в мелочах. Зачем?

«Я же буду здесь жить… Правда ли это или только чудится? Нет, не чудится, ни капельки не чудится».

Но зайдя в дом, Варя успела лишь быстро оглядеться и подивиться размеру просторной комнаты, блестящему полу, похожему на озерную гладь, тяжелым бордовым шторам с золотистой бахромой и широкой темно-коричневой лестницей – гладкой, с красноватым отливом, ровными ступеньками и разлетом наверху в обе стороны. Не лестница, а птица, расправившая крылья и замершая в воздухе.

– Вечер добрый, Григорий Павлович, – раздался женский голос, и Варя от неожиданности вздрогнула и повернула голову. – Пока без изменений. Распоряжения имеются?

Рядом со Щербининым стояла сдержанная и уже немолодая женщина, умеющая ходить бесшумно. Варя не услышала ни шага, ни шороха и никак не могла понять, откуда та взялась. Дверей вокруг много, но они закрыты и не хлопали.

– Подожди, Агафья… – начал Григорий Павлович и замолчал, болезненно сморщившись. Между его бровей образовалась глубокая складка, губы сжались в линию. Он будто хотел что-то сказать, но по какой-то неведомой причине не делал этого.

Варя качнулась на пятках, перевела взгляд на женщину и принялась изучать ее, пытаясь угадать, а кто же она? Строгое синее платье с глухим воротником и сдержанное поведение говорили о том, что это прислуга, но не мелкая, а важная и уважаемая.

Волосы у Агафьи были цвета высушенного на солнце песка и с проседью – аккуратно уложены в сложную прическу с мелкими тугими локонами, закрывающими уши. Под глазами и вокруг губ присутствовали морщинки. Лицо хранило спокойствие, но Варя почувствовала подвох. Агафья тоже изучала ее, и взор глаз цвета древесной коры не был прохладным – он скользил вверх, вниз и пытался пробраться под кожу. Варе даже почудилось, будто только что все ее косточки были посчитаны и цепко придирчиво рассмотрены.

– Мы пойдем к Андрею, – наконец произнес Щербинин, взял Варю за руку и потянул за собой. – Да, мы пойдем к Андрею. Я хочу немедленно увидеть его, – добавил он уже на ходу, тяжело дыша от явно возрастающей тревожности. – Агафья, он пил воду? Хоть немного?

– Возможно, несколько капель… – ответила она, не отставая.

Варя не понимала, что происходит, и ей очень хотелось, чтобы Григорий Павлович не сжимал столь сильно ее пальцы и шел несколько медленнее. Мелькали комнаты – голубая, синяя, зеленая… Пролетали картины, кресла, диваны, шкафы… От красоты и богатства округлялись глаза, нос щекотали новые смолистые и сладковатые запахи, в груди пекло, в животе ныло не то от быстрой ходьбы, не то от голода. И отчего-то на душе было хорошо, как если бы впереди ожидало чудо-чудное, диво-дивное.

Щербинин остановился около тяжелой распахнутой двери и требовательно произнес:

– Марья, ступай к себе!

Из комнаты торопливо вышла маленькая светловолосая женщина в простом сером платье. Коротко кивнув Григорию Павловичу, она бесшумно направилась в ту сторону, откуда они пришли. Походка Марьи была настолько плавной, что Варе немедленно захотелось ходить точно так же. Не ходить, а плыть, не касаясь ногами пола.

– Когда понадобится, я позову Татьяну. Ее черед заботиться об Андрее Григорьевиче, – сказала Агафья, сцепив руки перед собой.

Щербинин подтолкнул Варю вперед и произнес тихо, но четко:

– Иди. Сядь подле него. Это мой сын.

– Григорий Павлович, вы уверены? – осторожно спросила Агафья. – Девочка несколько… м-м… Ее умыть бы надо.

– Уверен.

Варя помедлила, а затем шагнула в комнату и увидела большую кровать из темного дерева, на которой лежал кто-то… Стены и мебель сразу стали расплывчатыми и вовсе неинтересными. Желание разглядывать их растаяло без следа.

«…и тогда на нее наслали густой туман, – вспомнились слова из сказки про добрую царевну. Бабушка однажды рассказывала. – Чтобы дороги домой она уж больше не нашла и позабыла о прежней жизни на веки вечные…»

Подойдя ближе, Варя остановилась, приподнялась на цыпочки и опасливо вытянула шею, пытаясь понять, чей же покой она нарушила.

На кровати под простыней, доходящей до груди, лежал темноволосый юноша. Его глаза были закрыты, кожа бледна, губы серы. Голова – на белоснежной подушке, руки вытянуты вдоль тела.

«Живой ли?.. – Варя приблизилась к кровати, уловила тихое дыхание юноши, вздохнула с облегчением и медленно села на рядом стоящий стул. Но расстояние не устроило, и она придвинула стул ближе. Вот теперь можно было хорошо изучить и густые ресницы, и прямой нос, и родинку-точечку возле уголка губ. – Ты почто лежишь не шевелишься? Какая хворь тебя мучит?»

Варя повернула голову к двери и вопросительно посмотрела на Щербинина и Агафью, замерших и не сводящих с нее глаз. На их лицах значилось ожидание, но как понять, что надобно делать, если никто об этом ничего не сказал.

– Помолись за него, – произнес Щербинин хрипло и кивнул, настаивая. Его каштановые волосы, пропитавшись потом, прилипли ко лбу, бакенбарды же, наоборот, распушились. Вид у Григория Павловича был измученный и уставший, однако покрасневшие щеки говорили о том, что душа его покоя не имеет.

– Да знает ли она молитвы? – тихо спросила Агафья.

Варя перевела взгляд на юношу, подняла руку, задержала ее в воздухе, а затем опустила и коснулась крепкого запястья – теплого, чужого. Молитву о здравии она знала, но от нахлынувшего волнения никак не могла вспомнить начало.

Пальцы Вари неожиданно запекло. По руке к плечу, а вскоре и к сердцу побежал приятный колючий ручеек, и почудилось, что в комнате стало гораздо светлее. Душу наполнили отчаяние и жгучее желание увидеть сына Щербинина иным – не умирающим, с открытыми глазами. И слова сами слетели с губ.

– Скорый в заступлении Един сый, Христе, скорое свыше покажи посещение страждущим рабам Твоим и избави от недуг и горьких болезней… – она напевно читала молитву, глядя в потолок, позабыв о Щербинине и Агафье, крепче и крепче сжимая запястье юноши, ощущая темноту его положения и тишину мыслей. – Ты – единственный скорый Заступник, Христе, яви же свыше скорую помощь страдающему рабу Твоему, избавь его от недугов и тяжких болезней, подними его по молитвам Богородицы…

Когда молитва закончилась, Варя сразу начала повторять ее опять, прижав ладонь к груди. Ее звонкий и чистый голос наполнял комнату, устремлялся то к окну, то к образам, то к потолку.

После пришел черед другой молитвы, которую Варя знала хуже, однако это не смутило – подходящие фразы вспыхивали и добавлялись сами: «помоги, Господи, ему, помоги», «отпусти ему все согрешения», «прошу, возврати ему здравие и силы телесные», «молю об исцелении раба Божия Андрея».