Император Пограничья 25 (СИ). Страница 40

Дракон спикировал к церкви. Каменная пасть снесла часть стены, открывая внутреннее пространство, где на полу сидели и лежали люди, и сотни лиц в испуге повернулись ко мне. Стянув металломантией стальные платформы из обломков, я рявкнул, приказав грузиться, и для верности усилил голос Императорской волей. Люди полезли, плача, крича, и пока они забирались на платформы, я удерживал их в воздухе, одновременно контролируя металл, пронзивший Хлада, и управляя движением дракона. Три потока внимания, три задачи, и резерв проседал с каждой прошедшей секундой.

Платформы поднялись, я перебросил их через два квартала, опустил на перекрёстке за пределами зоны поражения и вернулся к Хладу.

Василиса Голицына стояла внизу, среди изуродованных улиц, и геомантия её работала на пределе. Грунт и камень подчинялись её воле, и мостовая вздыбливалась каменными стенами, перекрывая проходы, через которые Трухляки хлынули вслед за Хладом. Обломки зданий поднимались и складывались в баррикады, заваливая улицы до второго этажа. Расчищая одной рукой пути эвакуации, другой княжна обрушивала тонны камня на прорывающихся тварей, и каждый обвал давил десяток Трухляков разом.

Сигурд, Дитрих, рыцари Ордена, бойцы Детройта в экзоскелетах и гвардейцы бились со свитой Хлада в узких улицах. Фон Ланцберг обратил переулок в печь, и Трухляки, заполнившие его стеной мёрзлой плоти, горели и корчились, а пиромант контролировал температуру с хирургической точностью, не подпуская пламя к защитникам за своей спиной. Федот и гвардейцы прикрывали перекрёсток, стреляя из-за каменного бруствера, который Василиса подняла для них из мостовой. Рядом с ними ухали главные калибры трёх танков, не подпуская Жнецов ближе.

Стефан Пожарский, закованный в костяную броню с головы до ног, дрался в самой гуще, наплевав на пламя, пули и снаряды. Жнец обрушился на него сверху, и суставчатые лапы вмяли бойца в мостовую с силой, от которой камень треснул. Пожарский даже не замедлился. Кости его уплотнились, сломанные рёбра срослись за три удара сердца, и он вывернулся из-под туши, ударив снизу костяным клинком, проросшим из кулака. Лезвие вошло в брюхо Жнеца и достало до кристалла Эссенции, отчего тварь осела, дёргаясь. Стефан выдрал кристалл окровавленной рукой и, не глядя, выпил его досуха.

Бездушные, хлынувшие через пролом вслед за Хладом, растекались по городским кварталам. Внутренние стены между секторами сдерживали основную массу, но на западе между разрушенным заводским районом и госпиталем тянулся прямой коридор, широкий проспект с бульваром посередине, и по нему к лазарету двигались орава монстров.

На углу проспекта, за витриной булочной, сгрудились люди: три женщины, старик и четверо детей, не успевшие добежать до подвалов. Через дорогу детский сад с заколоченными окнами, за которыми тоже кто-то был, потому что из щели между досками торчал кусок одеяла. Жилые дома по обе стороны, и в каждом люди, затаившиеся, молчащие, прислушивающиеся к тому, как по мостовой цокают когти. Одна из женщин в булочной прижимала ладонь ко рту, чтобы не закричать, а старик пытался задвинуть стеллаж к двери, и руки у него ходили ходуном.

Трухляков выбежало на проспект десятка три, за ними, тяжело перебирая суставчатыми лапами, вывернули Стриги, направляемые Жнецом. Передняя тварь повернула слепую морду к булочной, учуяв живое, и свернула к витрине. Стекло треснуло от удара лапы. Внутри истошно закричали.

В этот момент дверь лазарета, выходившая на тот же проспект, распахнулась.

Корнелиус Бёрк переступил порог и едва не упал. Он одевался долго, потому что пальцы не слушались, а боль при каждом движении рук вышибала из лёгких воздух, и Меган Фаррелл пыталась его остановить, вцепившись в предплечье побелевшими пальцами. «Мсье Бёрк, вы не можете, ткани вокруг некроожога всё ещё отмирают, мадам Ишикава сказала…» Голландец отстранил её ладонь мягко, но так, что девушка поняла: спорить бесполезно. «Мадемуазель, если они войдут сюда, лечить будет некого.»

Утренний мороз ударил в лицо, и мир качнулся перед его глазами. Перевязанная грудь пульсировала болью, чёрное пятно под бинтами горело, будто меж рёбер напихали тлеющих углей. Предрассветные сумерки окрасили проспект в грязно-серые тона, и Корнелиус увидел всё разом: тварей, сворачивающих к булочной, треснувшую витрину, силуэты людей за стеклом, стригу, заносящую лапу для второго удара.

К этим людям катился кровавый прилив, и остановить его было некому, кроме еле стоящего на ногах голландца с дырой в груди. Вот только Корнелиус Бёрк был королём морей, и этот прилив он намеревался развернуть.

Архимагистр из Нового Амстердама расставил ноги пошире, чтобы не упасть, и вытянул руки вперёд.

Воздух вокруг Стриги, ломившейся в здание, сгустился, и невидимое поле обрушилось на тварь давлением бездны, эквивалентным нескольким километрам глубины океана. Туша смялась, как жестянка под прессом, лапы подломились, и то, что секунду назад было Жнецом, расплескалось по мостовой чёрной кашей в десятке метров от витрины. Бёрк развёл руки шире, и давление накрыло проспект, от фасада булочной до бульвара. Трухляки и Стриги, бежавшие к лазарету, схлопнулись разом: кости переломились, мышцы сплющились, внутренности выдавило наружу, и мёрзлый камень окрасился чёрным. Следующая группа выскочила из переулка, и Бёрк стиснул зубы, сглотнул кровь, подступившую к горлу, и давление накрыло их тоже. И следующих за ними.

Из носа потекла кровь, и в глазах потемнело настолько, что проспект перед ним расплылся в серое пятно. Гидромант сморгнул, переступил, удержал равновесие. Корнелиус Бёрк сделал свой выбор, когда покинул палату лазарета, и пока он стоит на ногах, эти твари здесь не пройдут.

На другом конце здания Юкико Ишикава склонилась над раненым на столе, когда в операционную ворвалась Стрига. Тварь вломилась через окно, разнеся раму и осыпав пол стеклом, и приземлилась на три лапы посреди помещения, развернувшись к ближайшему живому организму. Хирург Огима отпрянул к стене, уронив инструмент. Меган, вернувшаяся из коридора, заорала, как пожарная сирена.

— Я же просила меня не беспокоить, — рявкнула Ишикава, не поднимая головы.

Левая рука целительницы продолжала работу над раненым, не прерывая потока целительной энергии. Правая сформировала скальпель из концентрированной жизненной силы, яркий, как хирургическая лампа, и Ишикава вогнала его в глазницу Стриги коротким точным движением, не оборачиваясь. Тварь дёрнулась, захрипела и рухнула на кафельный пол. Целительница вернулась к пациенту, руки её по-прежнему не дрожали, и пульс пациента стабилизировался.

— Ксо! Никакого уважения к профессии! — пробормотала японка.

Жозеф Огима, стоя у стены, громко икнул.

С высоты драконьего полёта я видел, как Хлад ползёт к центру города, оставляя за собой мёртвую полосу белого инея и неподвижных силуэтов. Впереди лежали госпиталь, штаб, тысячи гражданских в подвалах. Минута, может полторы, и тварь окажется в сердце Детройта.

Подчиняясь мысленному приказу, Скальд сложил крылья и спикировал к штабу, где в зале совещаний был установлен Маяк Жизни, питаемый шестью кристаллами Эссенции. Рядом с артефактом неотрывно дежурил Курт Нойманн, один из людей, прибывших со мной из Угрюма. Ворон влетел в окно, приземлился на стол, и из раскрытого клюва прозвучал мой голос, переданный через магическую связь:

— Перегрузить Маяк! Всю энергию в единый импульс. Немедленно!

Нойманн побледнел, потому что понимал, что это значит, тем не менее, подчинился, не колеблясь. Руки его легли на управляющие контуры, все кристаллы вспыхнули разом, наливаясь белым сиянием, таким ярким, что стены зала залило светом и тени исчезли, и луч ударил из окна.

Белый концентрированный столб энергии жизни пересёк три квартала за мгновение и вонзился в Хлада. Пробил ледяную ауру, и в точке попадания, в шве между центральным и правым торсом, плоть задымилась, обуглилась и перестала быть. Сквозная дыра размером с автомобиль возникла на теле Абсолюта, а по краям её мёртвая ткань, утратившая некроэнергию, превратилась в обычную органику, нерегенерирующую и неуправляемую, по-настоящему мёртвую.