Император Пограничья 25 (СИ). Страница 15

Люк затихал постепенно. Голос слабел, паузы между фразами растягивались, дыхание становилось реже и мельче. Глаза закрылись, открылись на секунду и закрылись снова уже навсегда. Наконец, пальцы разжали край каталки.

Стефан сидел рядом и не уходил, не звал медиков, потому что знал, как выглядит человек, который отправился в последний путь. Он видел это слишком много раз: в подвалах, на полях сражений, в траншеях, в руинах и в комнатах, которые пахли железом и страхом.

Когда дыхание остановилось, Стефан протянул руку и закрыл ему глаза привычным движением. Посидел ещё секунду. По его лицу пробежала волна горечи, натянувшая кожу на скулах и стиснувшая губы в белую линию. Жила на виске запульсировала, подбородок дрогнул, и Пожарский вернул себе контроль, заставив лицо окаменеть.

Потом встал. Забрал флягу, завернул крышку. Выпрямился и пошёл по коридору, лавируя между каталками и матрасами, искать медбригаду.

Тело нужно сжечь в течение пятнадцати минут.

Глава 5

Иней на внутренней стороне стен напоминал кружево. Юкико Ишикава отметила это мимоходом, пока шла вдоль рядов раненых с бумажным планшетом в руках. Красивое кружево, хрупкое, с чёткими кристаллическими узорами. В операционных, где посменно дежурили пироманты, иней таял, и по бетону сползали мутные ручейки. В остальных помещениях бывшего складского комплекса, где пиромантов не было, он держался прочно.

Род Ишикава когда-то числился среди сильнейших домов Хонсю и претендовал на титул Сёгуна, но проиграл. Клан Токугава, взявший в свои руки бразды правления, умел помнить соперников, и проигравшим следовало либо склонить голову, либо исчезнуть из мира живых. Ишикава выбрали третье: перебраться через океан и начать заново. Три поколения спустя их потомки возглавляли основанный ими главный госпиталь в Сан-Франциско, а о войнах за титул напоминали только фамильные мечи в домашнем святилище и привычка никогда не поворачиваться спиной к двери. Юкико унаследовала и мечи, и привычку.

Она не спала двое суток и знала, что после этого рубежа когнитивные функции снижаются на тридцать-сорок процентов, мелкая моторика ухудшается, а вероятность ошибки при магической процедуре возрастает вдвое. Знала и продолжала идти вдоль рядов, потому что из пятидесяти целителей, прибывших с ней из Сан-Франциско, двадцать два были на пределе магического истощения, девять отлёживались с обморожениями, а ещё трое до сих пор числились пропавшими после ночной кутерьмы.

На рассвете Абсолют транслировал некроэнергетический импульс, и всё, что было мёртвым в радиусе его ауры, поднялось. Особые проблемы доставили тела погибших, не сожжённых вовремя. Ишикава сама упокоила четырёх Трухляков в операционной, когда мертвецы, ожидавшие кремации в соседнем помещении, встали и пошли на звук живых голосов. Если бы не охрана, приставленная князем Платоновым, лазарет превратился бы в бойню.

Теперь она смотрела на последствия и расставляла метки. Три цвета: красный — немедленная помощь, шанс выжить при магическом вмешательстве; жёлтый — стабилен, может подождать; чёрный — помощь нецелесообразна, ресурсы будут потрачены впустую.

Взгляд её упал на мужчину лет сорока с разорванными мышцами предплечья. От раны к локтю ползли чёрные прожилки некрозаражения. Свежий укус: Трухляк из недавних покойников, без когтей и шипов, но с нечеловеческой силой сжатия челюстей. Заражение распространялось проксимально, примерно сантиметр в минуту. Запах от раны был сладковатый, тошнотворный, ни с чем не спутаешь — некроз живой ткани. Красная метка. Следом женщина с восково-белыми ступнями, покрытыми крупными пузырями с кровянистым содержимым, третья степень обморожения — выбежала на улицу босиком, спасаясь от мертвецов. Тоже красная. Подросток с хрипами в обоих лёгких, цианозом губ и поверхностным дыханием — бегал на морозе в осенней куртке, искал продукты для семьи, пневмония с начинающимся отёком. Красная.

Дальше пошли жёлтые: солдаты с обморожениями первой-второй степени, закрытые переломы, контузии. Эти подождут. Ишикава ставила метки быстро, почти не задерживаясь, пока не остановилась.

А вот солдат с грудной клеткой, вскрытой когтями Стриги от ключицы до нижних рёбер, с повреждённым перикардом и пробитыми лёгкими — это был другой разговор. Ишикава могла его спасти. Теоретически. Потратив половину оставшегося резерва на одного пациента. За это время четверо с красными метками перейдут в разряд трупов, а их сейчас положено сжигать. Чёрная метка.

Солдат был в сознании. Смотрел на неё снизу вверх мутнеющими глазами. Пузырилась кровь на губах, в ране блестело что-то белое — осколок ребра.

— Мадам… — прохрипел он. — Моя жена… на Бульваре Сен-Жермен. Пообещайте, что меня сожгут вовремя. Пообещайте! Не дайте мне… до неё дойти…

Присев рядом, она проверила пульс. Слабый, нитевидный, с перебоями. Из нагрудного кармана достала чёрный восковой карандаш и написала на куске бинта иероглиф, положила перевязочный материал ему на грудь, рядом с раной.

— Что это? — прошептал солдат.

— Молитва, — ответила Ишикава и поднялась. — Чтобы дорога была лёгкой. Мы проследим, не бойтесь.

Она пошла дальше. Санитар за её спиной накрыл лицо солдата простынёй, когда тот перестал дышать.

Операционная: бетонный пол в бурых разводах, два стола из разобранных стеллажей, между ними ведро с ледяной водой и тряпка для рук. Три минуты назад со второго стола унесли спасённого бойца с раздробленной голенью. Пол вокруг стола был тёмным от крови, несмотря на работу уборщика. Тот банально не успевал.

Вернувшись с обхода, она окинула взглядом новую смену. Предыдущая команда отработала свои двенадцать часов и ушла отсыпаться, и теперь приходилось заново оценивать, кто чего стоит. Эдриан Чой, сорок два года, Мастер второй ступени, одиннадцать лет полевого стажа: лицо серое от усталости, круги под глазами, но руки, державшие зажим, были твёрдыми. Годится. Меган Фаррелл, Подмастерье третьей ступени, двадцать четыре года, третий месяц практики: губы сжаты в ниточку, на скулах красные пятна, пальцы чуть подрагивают, когда разворачивает перевязочный набор. Сойдёт, если не поплывёт. Санитар Бертран, местный, немолодой и молчаливый, перевязки накладывает ловко. И хирург Жозеф Огима, потаватоми, лет под пятьдесят, кряжистый, с тяжёлыми скуластыми чертами и ловкими пальцами хирурга, который не нуждается в магии, чтобы сшить артерию.

— Мадам Ишикава, — Огима кивнул на коридор, где санитары укладывали новые носилки. — Семнадцать гражданских, ещё восемь из гарнизона.

— Двадцать пять, — Ишикава перевела взгляд на Меган, потом на Чоя. — Нас четверо с магией. Мой резерв — около шестидесяти процентов. Мастер Чой?

— Сорок, госпожа.

— Меган?

— Двадцать… нет, около пятнадцати, госпожа.

Кивнув, она пересчитала в уме. Пятнадцать процентов — это одна серьёзная процедура. Или три лёгких. Или ни одной, если девочка ошибётся.

— Мы не сможем помочь всем, — произнесла Ишикава ровным голосом, которым обычно руководила ординаторами в госпитале Сан-Франциско. — Мы поможем стольким, скольким успеем. Если пациент безнадёжен, не тратим время и резерв. Мы спасаем живых. Доктор Огима, всё, что можно зашить без магии, на вашей совести.

За эти дни ассистенты видели многое: Юкико вытаскивала людей, которых любой Мастер-целитель списал бы в мертвецы после первого осмотра; одновременно поддерживала поток в трёх ранах, переключаясь между ними с точностью, которую в академии называют теоретически возможной и никогда не показывают на практике; иногда ей хватало просто провести ладонью над раной, чтобы та мгновенно закрылась.

— Я тридцать лет так и делаю, мадам. Зато у меня нет процентов и резервов — мои руки спасают, пока я дышу.

— Замечательно. Значит, сработаемся.

За стеной лазарета в небо поднимался чёрный жирный дым. Привкус гари оседал на языке при каждом вдохе, и Ишикава ловила себя на том, что дышит ртом, потому что через нос было хуже — мозг слишком хорошо знал, чем пахнет горящая человеческая плоть, и услужливо напоминал об этом.