Два барона (СИ). Страница 20

Да только начну я, граждане, с самого начала, иначе не понять.

Первую Конную армию перебросили спешно. Это понятно — война, обстановка дышит в затылок, ждать некогда. Но должно быть вам, умникам в тылу, ведомо и завсегда понятно, что армия — это вам не отдыхающий курортник, который подхватил чемоданчик, сел в вагон и был таков. Армия — это зверь. Зверь огромный, многоголовый, с тысячью копыт. Переброска такого зверя есть операция, требующая мозгов и времени. Тщательной подготовки требует, выделения достаточного числа железнодорожных составов — не двадцати, не пятидесяти, а ста эшелонов, продуманного и хорошо организованного маршрута, чтобы не столкнулись лбами на станциях, а также времени.

Ничего этого не было. Мы разрабатывали маршрут передвижения на польский фронт. Против белополяков удар готовили — таков был приказ Реввоенсовета. И тут, здрасьте вам — хватай мешки, вокзал отходит, срочно поворачивай оглобли, бей Врангеля! Врангеля так Врангеля. Но ты пойми: армия — это тебе не тараканья стая, щелкнул — и побежали. Ей одного вагона мало. Вон вы, у кого отдельный поезд с мягкими полками да с буфетом, думаете, что погрузился — и на всех парах тебя везут прямиком в рай? Это с вами, с начальством, так. А с армией — иначе. Армия — это сто эшелонов. Сто! А где их взять, скажите на милость? Нету их. Все пути забиты. Те туда, эти оттуда, угля мало, паровозов еще меньше, где саботаж, где паника, мало у нас порядка.

Значит, по очереди армия будет перемещаться. Туда и обратно, туда и обратно бегут эшелоны, как челноки. И не разгонишься. Расстрелять начальника станции хочется, да, но его уже три раза расстреливали. Теперь за начальника смазчик, паренек лет шестнадцати, худой и черный от недосыпа. У него всего опыта наган за поясом, да и у того в барабане два патрона осталось. Помашет он флажком — и поезд дальше идет, а куда — и сам не знает. Не учил он географию, он вообще мало что учил.

Едем дальше. Встал эшелон в степи, встречного ждет, стоит час, два. О людях молчу, люди привычны. Но лошадь не человек. Лошади едят овес и сено. И пьют воду. И пьет много, ведрами. А в степи — красота: ковыль до горизонта, жаворонки поют, а ни овса, ни сена, ни воды. Одна полынь горькая. И что прикажете делать? Я вас спрашиваю: что делать командарму, когда в степи его лошади начинают падать?

В общем, что вышло? Что вышло — то и вышло. Треть Первой Конной армии еще в Майкопе, составы дожидается. Треть — в пути, растянулась по всей линии. И только треть, самая малая толика, прибыла сюда, на подступы к Мелитополю, на борьбу с бароном Врангелем. И что это за треть? Уставшие, злые, голодные. Часть лошадей околела прямо в вагонах. Да и с людьми не сказать, чтобы благополучно.

Дали нам время на отдых? Дали на обустройство? Дали в себя прийти, подлечиться, лошадей на подножный корм выпустить? Нет, не дали нам времени! Словно мы не люди, словно мы паровые машины: нажали на рычаг — и поехали. Срочно, говорят, разбить врага! Не медля ни часу! Ибо обстановка, ибо Крым — это кинжал в сердце революции.

— А где враг? — спрашиваю я. — Какой враг? Сколько врага? Какое у него вооружение?

— Пустое, — отвечают мне. — Жалкие остатки деникинского воинства. Голодные, оборванные, ни на что не годные. Винтовка на троих, да и та без патронов. Иди, Семен Михайлович, навались — и готово дело.

Аля-улю, гони гусей! Вперед, дружным стремительным ударом разгромить живые силы врага и на плечах бегущих белогвардейцев, аки ветер, ворваться в Крым! И там — шашкой, нагайкой — и конец белому движению.

Приказ есть приказ. Вперед, так вперед. Мы люди беззаветные, все герои. Только вот провианта — что из Майкопа прихватили в торбах. На пустой живот, сказывали нам, легче воюется. И то верно: тяжелому брюху тяжело и в бою. Воды, правда, напиться дали, что было, то было. Напились конармейцы от души, и что же? У половины начался понос кровавый. Дизентерия, стало быть, дело серьезное, не шуточное.

С поносом, доложу я вам, в кавалерии не навоюешь. С поносом и в пехоте не навоюешь, а в седле — и подавно. Сидит боец на коне, винтовка на плече, шашка на боку, а сам думает не о Врангеле, а о том, где бы присесть. И конь под ним нервничает, чует хозяина немощного. Как тут в атаку ходить? Как «ура» кричать?

Подошли мы, стало быть, шагом — не рысью, упаси ковыль — к линии Сальково — Мелитополь. Там, по прежним планам товарища Егорова, нужно было держать оборону, зарыться в землю, понаставить пулеметов. А по новым, прожектерским, планам — оттуда наступать. С марша, не развертываясь.

Передовые отряды спешились в балке, в кустах татарника, ждут подхода основных частей. Ждали сутки, ждали двое. Пока ждали — всё кругом, извините за подробность, засрали. Нужников походных не отрыли — мы ж не баре какие. У нас и инструмента нет — рыть. Не ждали. А зараза от этого — знаете — разносится быстро. Может, мухами, может, ветром, я не учёный, не доктор, я командарм. И вот лежат у меня в лазарете уже полтыщи бойцов, и не от пули, а от того, что воду хлебнули. А что лазарет, название одно — лазарет. Кто в палатке, а кто и за палаткой, в тенёчке. И лекпом суетится, йодом крестики на лбу ставит тем, кто отмучался.

Напротив нас — второй армейский корпус генерала Слащева. Якова Александровича. Зверь умный, опасный, в белом кителе на крыше командирского вагона стоит, в бинокль смотрит. Зубы скалит. Имя себе уже сделал — защитник Крыма. Но сколько у него сабель, сколько штыков, сколько пушек — я не знаю. Агентуры у меня нет. Не успел создать. Послал я конную разведку — из тех, кому здоровье позволяет в седле сидеть не корячась. Уехали два десятка лучших разведчиков. Вернулись — четверо. Остальные сгинули. И что они видели? Мало. Туманы, дымы. А что слышали? Гул моторный.

А в небе — летуны слащевские. То есть не слащевские, конечно, а сволочь интернациональная. Летают высоко, нахально, никого не боятся. Тоже, стало быть, разведка. Летуну в небе всё видно как на ладони: и где наши эшелоны, и где штаб, и где всё. С земли его не достать, из винтовки не сбить, потому что высоко. Без опаски летают. Да не поодиночке, а парами, тройками, по шесть машин сразу. Богато, стало быть, живут. У нас в Первой Конной тоже есть летуны — десять аэропланов, «ньюпоры» да «вуазены». Только они еще в Майкопе, голубчики, стоят на аэродроме, потому что горючего нет. Ждут железнодорожные цистерны с горючим. Будут, будут цистерны — со временем. Человеку сказал — надо, он и пошел. Лошадь голодную хлестнешь нагайкой — тоже пошла. Аэроплан же сколько ни уговаривай, сколько ни бей — не полетит без горючего никак. И на угле они, проклятые, не летают. И на овсе — тоже. А жаль.

Стало быть, у врага воздушная разведка работает. Всё видят Могут назад слетать, за линию фронта, сбросить вымпел со схемой, где и как. А могут по радио передать, искровым телеграфом, точки-тире. Очень удобно, особенно для корректировки артиллерийского огня. Сидят ихние офицеры в небе, видят, куда снаряд лег, и командуют: «Правее, левее, доворот ноль-два». И бьют потом с точностью часовщика. В Конармии таких искровок на аэропланах нет. А у врангелевцев — не знаю, есть, поди. Мне разведка не докладывает. У меня разведки в Крыму нет, хоть ты тресни.

Значит, летают они, сволочи, и листовки разбрасывают. Психически действуют. Идите, мол, к нам, пишут, у нас и кормят, и поят, и бить не бьют. И картинки рисуют: красноармеец ложку с кашей тянет. Врут, конечно. Белые — они тоже звери, в плену у них не сахар. Но каково голодным, оборванным, завшивленным бойцам читать такое, а? Каково, когда в животе бурчит, а тут тебе кашу сулят?

И тут, на беду, артиллерия наша подоспела. Стали занимать позиции на пригорках, рыть окопчики для орудий. Без артиллерии нынче против Слащева не суйся. А Слащев, видать, только этого и ждал. Тут же начал обстрел из своих гаубиц, хорошо, четырехдюймовок. Но такой обстрел, будто у них снарядов полный Крым, как картошки в прежние года. Не жалеют. Как кувалдой — бух! Бух! Бух! Земля стонет, кони рвутся с привязи, а снаряды все точнее и точнее ложатся. Явно с воздуха корректируют. А потом летуны опустились пониже, и — из пулеметов! Пули так и секут, так и крошат. Мы, конечно, стреляем по ним из карабинов, из «максимов» пытаемся достать, но какое там… И главное, только один смельчак выстрелит — летун разворачивается и очередью по тому месту. Выбьет раз, выбьет два — больше желающих не находится. Не хотят ребята на рожон лезть, на верную смерть.