Печатница. Генеральский масштаб (СИ). Страница 4

Я вышла из кабинета, заперев его на ключ, который забрала с собой. Теперь без меня туда только с помощью лома, а до такого, я надеюсь, дядюшка не докатится. От промокших юбок по ногам полз ледяной сквозняк, а челюсть свело от холода. Будут деньги — закупим дрова. Я не готова превращаться в ледышку.

— Дуня! — позвала я. — Ты мне нужна.

Из полумрака небольшого коридора появилась Евдокия Санина — кормилица Вареньки. Она, считай, растила ее после того, как маменьки не стало всего год спустя после родов.

Ей было около сорока — возраст для крестьянки, пришедшей когда-то в город на заработки, солидный, но Дуня оставалась женщиной крепкой, сноровистой. Ее широкое, простоватое лицо с россыпью ранних морщинок у глаз всегда лучилось заботой. Светлые волосы были туго убраны под чистый повойник, а поверх добротного коричневого платья повязан безупречно белый передник.

Дуня оставалась прислугой, но любила Варю безусловной любовью. Поэтому мне уже не казалось удивительным то беспокойство, с которым она тормошила меня на улице.

Много ли времени понадобится, чтобы она догадалась, что я не Варенька? У меня не было ответа. Но если я и могла сейчас кому-то доверять, так это ей. И помощь ждать я могла только от нее.

Увидев меня, Дуня всплеснула руками.

— Простите меня, барышня! — снова начала причитать она. — Как же я забыла-то? Совсем меня Фенька заболтала на кухне. А вы вся мокрая! Идемте скорее наверх, переодеться надо. Да растереться бы хорошо, а то сляжете, как мы без вас?

Она хотела снова подхватить меня под локоть, но я ее остановила:

— Принеси наверх горячую воду и чистое жесткое полотенце. И мыло, — я взглянула на свои руки, подумав, в чем они могли быть испачканы после падения. Нет. Лучше не думать. — Мыло обязательно.

Дуня нахмурилась, но кивнула. Я же пошла по парадной лестнице, покрытой тусклым, местами вытертым почти до дыр ковром. Но, даже несмотря на это, ступеньки выглядели аккуратными и чистыми — отец Варвары очень ценил порядок. За грязь на полу мог и накричать.

Теперь же я в своем мокром грязном платье казалась самой себе чудовищем — разрушителем чистоты. Тяжелые юбки мало того облепляли ноги, так еще и безбожно тянули вниз. Поэтому поднималась я медленно.

Зато у меня была возможность заметить то, чего почти не замечала Варенька. Папенька потратил на станок явно больше, чем мог себе позволить: на обоях были заметны светлые прямоугольники от картин, что висели там. Наверняка и кухонное серебро все было заложено.

Фридрих, а по-простому Федор Иванович, делал очень большую ставку на станок Кенига и какой-то крупный заказ. Вот тут подробностей Варя не знала — папенька держал в секрете, чтобы потом сделать всем сюрприз.

Я почти была уверена, что сюрприз сделали ему. Очень неприятный. И именно он оказался причиной болезни отца. А ведь Карл мог быть в курсе…

В передней гостиной в центре, как главный герой, стоял рояль, на котором иногда вечерами, когда Фридрих очень просил, играла ноктюрны. Я задержалась на секунду у музыкального инструмента и провела пальцами по черной полированной поверхности крышки. Даже интересно, а вместе с памятью Вари ее умения мне достались?

Я прошла через дверь в небольшой будуар, а потом — в свою комнату. Она была похожа на замерзшую шкатулку. Светло-голубые обои с серебристыми лилиями, изящная кровать под кисейным балдахином, туалетный столик красного дерева, уставленный фарфоровыми безделушками.

Здесь было чуть теплее, но полагаю, что это только из-за угловой изразцовой печи, которая одновременно топила и комнату отца.

Я замерла, глядя на двустворчатые двери, ведущие в его комнату.

Платье. Мне надо переодеть платье — остальное после.

И кого я пыталась убедить? Вопреки всей логике, возможно, под влиянием чувств, оставшихся от Вареньки, я распахнула дверь в комнату, окутанную полумраком.

Наглухо закрытые окна, полуопущенные шторы, духота и запах лекарств. И мужчина, лежащий на большой белой кровати с тяжелым балдахином. Все это так было не похоже на мои воспоминания.

Но я провалилась в них.

Мне было двенадцать. Я спешила домой, рассказать папе о том, как меня похвалили за доклад об изобретении Гутенберга. Мы вместе делали его, ковырялись в старой отцовской библиотеке — а у него она была большая, с отреставрированными им самим книгами. Мне хотелось рассказать, что меня взяли на конкурс между школами. Такое достижение — папа бы точно обрадовался.

Я сбросила рюкзак на пол, скинула туфельки и громко позвала отца. Квартира ответила мне тишиной. Это было странно, но не сразу испугало меня. Я даже подумала, что папа куда-то вышел или заработался с каким-то новым заказом.

Но потом я увидела его. Он лежал на ковре в своем кабинете, неестественно подвернув руку и уткнувшись лицом в ворс. Я кинулась к нему, постаралась растормошить, но все, что я слышала — это его булькающее, хриплое дыхание.

Скорая приехала поздно. Он умер еще до того, как его довезли до больницы. А потом… Потом были годы всепоглощающей вины. Что, если бы я пришла раньше? А если бы я знала, что делать? Если бы, если бы…

К горлу подступила тошнота, когда одна картинка сменилась другой — воспоминанием Вареньки. Папенька часто долго засиживался за документами — он сам вел все дела типографии и никому не доверял.

Но в понедельник он пришел сам не свой — и это после того, как он буквально накануне, когда привезли большой станок, велел лучшую настойку достать, не переставая рассказывал о своем приобретении.

Отец не выходил из кабинета. Варвара даже несколько раз заглядывала проведать его, но он только отмахивался и что-то сосредоточенно считал.

Девушке не спалось в тот вечер. Уж больно долго не было папеньки, и она все же спустилась. Там, на столе, лицом на бумагах лежал ее отец.

Я снова задохнулась от испуга и боли, как будто это произошло только что.

Геморрагический инсульт. Апоплексический удар, как принято называть это в девятнадцатом веке. Стресс, перегрузка, гипертония…

Я закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. В комнате пахло какими-то травами, спертым воздухом и чем-то еще очень резким.

От кровати донеслось мычание, я даже подпрыгнула на месте. Распахнув веки, я заметила взгляд. Немного рассеянный, но направленный точно на меня. Отец Вари был в сознании — его случай был легче, чем у моего. У него были шансы.

Я подошла к кровати, собираясь взять его за руку, но вовремя вспомнила, что так и не успела привести себя в порядок.

— Здравствуйте, папенька! — я улыбнулась, хотя самой хотелось просто рыдать. — Как вам спалось?

Он как будто даже нахмурился, но получилось слабо. И только одной стороной. Здесь, ближе, стало видно, что левый уголок его рта опущен, словно лицо «поплыло» вниз.

— А день сегодня такой пригожий, почти совсем весенний, — улыбнувшись, сказала я. — На площади представление было. Я смотреть ходила. Хотите, расскажу вам?

Я бормотала какую-то ерунду, прикрывая ее улыбкой, чтобы не показывать, что на самом деле у меня на душе. В то же время рассматривала прикроватную тумбочку. И вот от этого у меня действительно бежали мурашки по спине.

Банка с уже использованными, раздувшимися пиявками. Какая-то склянка с мутной жидкостью. Ртуть? Мышьяк? Или чем там лечили в эти годы? Не помню. Но одно только кровопускание, да еще если грязным инструментом, могло отправить еще живого в гроб.

Дышал отец тяжело, с пугающим свистом. Духота в, похоже, единственной хорошо протопленной комнате, легче ему не делала. Да и лежал папенька горизонтально.

Я резко развернулась и подошла к дальнему окну — в нем была форточка в обеих рамах. Дернула за ручку. Дерево проскрипело по дереву, и в комнату ворвался свежий ветерок, прогоняющий тяжелый дух болезни.

— Барышня, да что же вы такое задумали?

Дуня, которая наконец-то принесла долгожданный кувшин, чуть не расплескала воду.

— Запоминай: открывать тут форточку на десять минут три раза в день. Только смотри, чтобы папенька укрыт был, — отдаю я распоряжение. — И шторы… Оставляй приоткрытыми днем, нечего комнату в склеп превращать. А то мне приходится папеньке про погоду рассказывать. Пусть сам видит.