Печатница. Генеральский масштаб (СИ). Страница 25

— Ну разумеется, — округлил глаза Карл. — С практической точки зрения все именно так и есть. Но согласитесь, что одно дело — поддерживать дом в тишине и порядке, другое — слишком явно входить в хлопоты, рядом с которыми имя молодой барышни звучит… двусмысленно.

Уха была вкусной. Но разговор для меня отвратительным.

— Мне всегда казалось, — возразила я, — что имя семьи страдает больше от долгов, чем от попытки их уплатить.

Софья хмыкнула рядом. Мне стоило пока что промолчать: язык мой — враг мой. Но Карл вызывал во мне тот вид раздражения, когда хотелось человеку на голову надеть ночную вазу и постучать сверху. Ох, не к ужину будет сказано.

Уха сменилась похлебкой, а вот тема разговора нет.

— Это мужественно сказано, — покачала головой дама. — Но общество редко прощает женщине именно ту силу, которой само же от нее требует в беде.

— Именно, Мария Петровна, — поддакнул Карл. — Свет жесток. А потому я искренне считаю, что молодой девице просто жизненно необходим тот, кто снимет с нее эту тяжесть.

Ах ты ж, пиарщик недоделанный. «Возьмет на себя». Я чуть не заскрежетала зубами.

— Свет, Карл Иванович, — лениво отозвалась Софья, — обыкновенно бывает жесток лишь тогда, когда ему вовремя и с достаточным усердием подскажут, как именно следует понимать чужое положение.

Ложка стукнула по фарфору. Карл поморщился, но быстро принял вид мученика, добрые порывы которого никто не оценил.

— Если вы полагаете, будто я способен желать племяннице чего-либо, кроме благоразумия, вы слишком суровы ко мне, Софья Андреевна.

— Напротив, — сказала Софья. — Я полагаю, что благоразумие у каждого свое. Одни под этим словом разумеют помощь. Другие — удобное устранение затруднения.

Вдова сделала этот выпад с такой элегантной легкостью, что мне захотелось ей поаплодировать стоя. Лицо Карла пошло красными пятнами, но он попытался сохранить хорошую мину при плохой игре.

— Вы превратно меня понимаете, Софья Андреевна, — холодно произнес дядушка. — Я пекусь исключительно о благополучии дочери моего любимого брата. И искренне готов помочь.

— Благодарю. Теперь я, по крайней мере, знаю, с какой стороны мне ждать помощи.

Кто-то с другого конца стола заговорил о ярмарке, и Карл не стал продолжать. Но осадочек от разговора остался: в обществе есть те, кто поддерживают его. И мне нужно их опасаться.

Официально ужин был окончен. Попробовав лишь по крохотному кусочку, но каждого блюда, я чувствовала, будто мне еще неделю не захочется есть.

В бальном зале было чуть тише и просторней, чем в столовой. Разговор за столом напряг меня так, что хотелось отдышаться, но духота никуда не делась.

— Варвара Федоровна, — губернаторше снова удалось застать меня врасплох. — Не находите ли, что здесь нечем дышать? У нас в галерее есть зимний сад. Не будете ли вы так любезны сопроводить меня? Я еще не до конца оправилась.

— С удовольствием, Анна Викторовна, — я слегка присела, как требовала вежливость. — Буду рада составить вам компанию.

Мы неторопливо пошли через зал и переднюю гостиную, где лакеи обновляли буфеты. Где-то двигали стулья, меняли свечи. Мужчины, увлеченно споря о чем-то, свернули налево. А мы с губернаторшей пошли направо, к дамской комнате.

Галерея с зимним садом встретила нас благословенной прохладой. Здесь пахло влажной землей, растениями в кадках, духами и деревом. Мимо нас то в одну, то в другую сторону проскальзывали барышни, но мы с Анной особого внимания не привлекали.

Анна Викторовна остановилась у одного из окон и поправила свои темные юбки.

— От шума иногда устаешь больше, чем от настоящей работы, — заметила она и мягко улыбнулась.

— Но, пожалуй, иногда и такая усталость лучше однообразия, — осторожно ответила я, не понимая, к чему ведет губернаторша.

Анна Викторовна тихо усмехнулась, но почти сразу посерьезнела.

— Я хотела спросить вас, Варвара Федоровна… Как здоровье вашего батюшки? В городе говорят разное.

Я внутренне подобралась. Она все же слышала мое бормотание про кровопускание. А ведь для этой эпохи — это норма. Неприлично, возможно, почти скандально, если это умело развернуть. А Карлу будет только на руку, чтобы выставить меня недалекой и оформить опеку.

— Слухи о безнадежности папеньки сильно преувеличены, — ответила я как можно ровнее. — Ему лучше. Не настолько, чтобы я могла позволить себе беспечность, но достаточно, чтобы не считать положение безвыходным.

Она не отвела взгляда. Не вздохнула сочувственно. Не сказала ни одной из тех гладких светских глупостей, которые не стоят ни малейшего утешения.

— Вы сами за ним присматриваете?

— Насколько могу. У нас хорошая сиделка, Марфа, — я постаралась не вдаваться в подробности, чтобы не вызывать еще больше подозрений.

Но Анна Викторовна смотрела очень пристально, слушала очень внимательно. Не светски. По-настоящему. По спине пробежал холодок вовсе не оттого, что мы были в не отапливаемой галерее.

— Говорят, лежачих больных нельзя отдавать одним перинам. Моя покойная бабушка сказывала: если человека все время держать плашмя, он и душой, и телом в постель уходит. Если с удара прошло уже несколько дней, велите понемногу приподнимать ему изголовье. Не сразу, не надолго — на несколько минут. Потом еще. И еще. Пусть привыкает сидеть.

Я замерла. Сказано было так просто, почти по-домашнему, но в этих словах смысла было больше, чем в половине рассуждений местных докторов.

— Благодарю, — ответила я тихо. — Мы стараемся не давать ему залеживаться, переворачиваем, разминаем, разговариваем.

Анна Викторовна отвела взгляд и поправила перчатку. Я уже думала, что продолжения разговора не будет, но после короткой паузы она продолжила.

— Это разумно, — сказала она после короткой паузы. — И кормить лучше не лежа. После таких ударов люди часто давятся. Полусидя надежнее.

Вот тут я уже посмотрела на нее иначе. Но я не нашлась, что сказать, настолько это было неожиданно.

— Он ест сам? — спросила она.

— Пока с ложечки. Медленно.

— И не спешите. Лучше медленно, чем через силу. И больную руку не оставляйте без присмотра. Ее у таких больных любит сводить. Вложите в ладонь что-нибудь мягкое — свернутый платок, хоть подушечку. Потом будет легче.

Сказала легко, почти небрежно. Но я почему-то не поверила ни в легкость, ни в небрежность. Да, такое можно было услышать и от опытной старой няньки, и от смышленой бабки, и просто от женщины, много повидавшей в доме. Но от молодой губернаторши?

По галерее, прикрыв рот пальцами, пронеслась та самая жена светлейшего. Сейчас она выглядела несколько растерянной и бледной. Неужели ей ужин пришелся не по душе?

Анна Викторовна проводила ее взглядом, а потом снова повернулась ко мне.

— Знаете, чему я рада, Варвара Федоровна? — спросила она негромко. — По-видимому, вы не из тех, кто опускает руки прежде времени.

Между кадками тянуло прохладой, и впервые за весь вечер мне стало легче дышать. Не только грудью — вообще.

— Я не могу позволить себе опустить руки, — ответила я. — Я непременно воспользуюсь вашими советами.

Анна Викторовна улыбнулась — не широко, но очень тепло.

— Пожалуй, мне пора, — сказала она уже обычным светским тоном. — Хозяйке бала дозволено исчезнуть на четверть часа, но не на целую жизнь.

— Благодарю вас, Анна Викторовна, — я склонила голову.

Губернаторша взяла в ладонь веер, кивнула и пошла к дамской комнате. Я смотрела ей вслед и думала только одно: странная женщина. Такая, с которой мне очень хотелось поговорить еще раз.

И вовсе не для того, чтобы просить протекции от Карла.

— Баронесса Лерхен? — ко мне подплыла дородная дама в дорогом бархатном платье темно-бордового цвета и рубиновом колье. — Елена Николаевна Сумская.

Я сделала поклон, она тоже.

— Должна признать, ваши книжечки очень милы, — она поддела пальцами мой подарок на своем поясе. — Честно говоря, я полагала, что ваша типография уже ничем нас не порадует.