Криминалист 7 (СИ). Страница 3

Лицо в щели молодое, бледное, худое, с темными кругами под глазами. Трех-четырехдневная щетина, волосы русые, длинные, до плеч. Глаза серые, настороженные, как у человека, привыкшего к тому, что стук в дверь не приносит хороших новостей.

Я показал удостоверение. Дэйв тоже.

— Карл Вессон?

— Да.

— Специальныей агент Митчелл и Паркер, ФБР. Можно войти?

Вессон посмотрел на удостоверения. Потом на меня. Потом на Дэйва. Заметно побледнел.

Я ожидал, что он захлопнет дверь, но он снял цепочку. Отодвинулся, открывая проход.

Квартира на две комнаты. Жилая и мастерская, объединенные в одно помещение, кровать у стены, рядом мольберт, у окна рабочий стол, заваленный тюбиками с краской, кистями в банке, тряпками, бумажными стаканчиками из-под кофе.

Вдоль стен холсты, десятка полтора, прислоненные лицом к стене. Я сразу почувствовал запах льняного масла и скипидара, тот же самый, что в студии Рейна на Гранд-стрит. И сразу понял, что мы пришли по адресу.

Я сел на единственный стул, не дожидаясь приглашения. Дэйв остался стоять у двери, держа блокнот наготове.

Вессон стоял посреди комнаты, держа руки вдоль тела, пальцы чуть подрагивали, мелкий, нервный тремор, заметный только потому, что я смотрел именно туда.

— Карл, — сказал я. Спокойно, негромко, без нажима. Зачем давить, сейчас это не нужно. На человека, побледневшего при виде удостоверения, давить не надо, достаточно подождать. — Мы знаем, что ты рисовал. Знаем, для кого. Вопрос сейчас один.

Пауза. Вессон смотрел на меня серыми, широко раскрытыми, неподвижными глазами.

— Ты знал, что Рейн умрет?

Несколько мгновений стояла тишина. За окном на Гарден-стрит проехал грузовик, задребезжали стекла.

Вессон опустился на край кровати. Медленно, как человек, у которого отказали ноги. Положил руки на колени. Посмотрел на собственные пальцы, тонкие, длинные, испачканные краской, кадмиевый желтый под ногтем большого пальца, ультрамарин на костяшках.

— Нет, — сказал он тихо. — Клянусь. Я не знал ничего про это.

Глава 2

Показания

Вессон говорил два часа. Сидел на краю кровати, руки на коленях, пальцы переплетены, и говорил, тихо, ровно, без пауз, как человек, три года носивший камень на сердце и наконец получивший разрешение его вытащить.

Я сидел на стуле напротив, блокнот на колене, ручка «Паркер Джоттер» в правой руке. Дэйв у двери, на табурете, принесенном из кухни, тоже с блокнотом. Только ручка и бумага, как в большинстве допросов семьдесят второго года, проведенных не в стенах офиса.

Мы узнали всю схему, с самого начала. Шоу пришел к Вессону три года назад, в конце шестьдесят девятого, ноябрь или декабрь, Вессон не помнил точнее.

Нашел через знакомого преподавателя в Школе визуальных искусств, попросил рекомендацию на «молодого, технически сильного, готового к конфиденциальной работе». Преподаватель, Вессон не назвал имени, но пообещал назвать позже, порекомендовал троих. Шоу выбрал Вессона.

Предложил рисовать в стиле Рейна, по три-четыре полотна в квартал, восемьсот долларов за работу. Шоу предоставлял образцы, фотографии подлинных работ Рейна, каталоги выставок, несколько набросков, подписанных Рейном, давал и общие указания по размеру, палитре, настроению.

Вессон работал в мастерской в Хобокене, готовые холсты забирал курьер, молодой парень, Вессон знал его только как «Тони», приезжал раз в месяц на «Фольксвагене» с нью-джерсийскими номерами, забирал картину, оставлял конверт. Деньги отдавал наличными, мелкими купюрами, двадцатки и десятки. Без расписок, без квитанций.

— Шоу объяснил, зачем? — спросил я.

— Сказал, что это для частных клиентов, — ответил Вессон. — Коллекционеры, которые хотят «Рейна», но не могут позволить оригинал. Вроде лицензированных копий, только без лицензии. Он говорил, что Рейн в курсе и получает долю.

— Ты поверил?

Вессон посмотрел на свои руки.

— Я хотел поверить. Восемьсот долларов за картину это три месяца аренды. Я жил на двести в месяц, квартира сто двадцать, еда сорок, краски остальное. Выставок у меня не предвиделось. Галерей ни одной. Я рисовал каждый день и не мог продать ни одну работу за пять лет. А Шоу предложил деньги за то, что я делаю лучше всего, рисую. Только не под своим именем.

Он замолчал. Потом продолжил.

Сорок одно полотно за три года. Примерно одно в месяц, с перерывами летом, когда Шоу говорил «рынок спит».

Техника вскоре появилась, Вессон изучал фотографии Рейна, запоминал палитру, фактуру, ритм мазков, общий характер композиций. Не копировал конкретные работы, а рисовал «в духе», новые полотна, не существовавшие в каталогах Рейна, но стилистически неотличимые.

Или почти неотличимые. Холсты покупал готовые, фабричные, в художественном магазине «Утрехт» на Канал-стрит, Манхэттен, не грунтовал сам. Краски «Грамбахер», стандартная серия, потому что дешевле «Вильямсберг» и продается в том же магазине.

— Кто ставил подпись Рейна на холстах? — спросил я.

— Я. Шоу дал мне образец, фотографию подписи с одного из подлинников. Я копировал. Белила, тонкая кисть, внизу справа. Каждый раз.

— Ты видел Рейна лично?

Вессон кивнул. Медленно, как человек, подходящий к самой тяжелой части рассказа.

— Один раз. Год назад, осенью семьдесят первого. Рейн пришел ко мне в мастерскую. Без предупреждения, без звонка. Просто стоял в дверях, высокий, худой, в черном пальто, щетина на подбородке, глаза красные. Пахло виски. Он вошел, не спросив. Прошел вдоль стены, посмотрел на холсты, у меня стояли три незаконченных, для Шоу, и шесть моих, настоящих. Рейн посмотрел на все. Молча. Ни слова не сказал. Потом повернулся и ушел. Закрыл дверь тихо, как будто не открывал.

— И ты понял, что он знает.

— Да. Без слов, просто так. Человек, рисующий тридцать лет, отличает собственную руку от чужой с первого взгляда. Ему не нужен ни Финч с лупой, ни ваша лаборатория с приборами. Он просто посмотрел и увидел. И ушел.

— Что было после этого?

— Ничего. Шоу не перезванивал неделю. Потом позвонил как ни в чем не бывало, попросил следующую работу. Я спросил: «Рейн знает?» Шоу ответил: «Все улажено.» Больше я не спрашивал.

Пауза. Вессон расцепил пальцы, сжал кулаки, разжал снова.

— Последнее полотно я отдал «Тони» в августе. Потом двадцать третьего сентября, открыл «Нью-Йорк Таймс» и прочитал некролог. Шесть строк. «Виктор Рейн, 47 лет, художник-абстракционист, скончался в Нью-Йорке, причина смерти устанавливается.» На следующий день другая заметка, про передозировку и самоубийство. Я перестал отвечать на звонки. Шоу звонил четыре раза за две недели. Я не поднимал трубку.

— Почему?

Вессон посмотрел на меня.

— Потому что я увидел шесть строк в газете, агент Митчелл. Человек, рисовавший тридцать лет, от которого зависела вся схема, шестьсот тысяч оборота за три года, вдруг глотает снотворное через две недели после того, как пришел ко мне и увидел подделки. — Пауза. — Я не дурак. Я иногда умею раскинуть мозгами.

За окном на Гарден-стрит грузовик с надписью «Хобокен Лондри Сервис» остановился у соседнего дома, водитель вытащил тюки с бельем и понес к двери.

Я перевернул страницу блокнота. Последний вопрос.

— Карл. Ты вроде бы сотрудничаешь с нами. Это засчитается тебе, и я позабочусь, чтобы прокурор это знал. Но сначала мне нужно от тебя одно, подписанные показания. Прямо сейчас. Все, что ты рассказал, теперь ты должен написать на бумаге, поставить подпись и дату.

Вессон кивнул. Без сопротивления, без торга, без слов «мне нужен адвокат». Человек, три года молчавший, наконец говорил, и ничто не могло его остановить.

Он сел к столу, сдвинул в сторону тюбики с краской и банку с кистями, положил чистый лист бумаги и начал писать, от руки, четким печатным шрифтом. Страница за страницей, пятнадцать листов, сорок минут. Вессон написал каждый, медленно, беззвучно шевеля губами. Подписал внизу последней страницы, рядом с подписью стояла дата, октябрь 1972.