Пламенев. Книга 3-7 (СИ). Страница 18

Противник был силен, техничен, дисциплинирован. Но не настолько силен или быстр, чтобы представлять для меня угрозу. Однако меня напрягало мелькающее глубоко в его серых глазах странное волнение. Почти тревога, которая была необъяснима для опытного, закаленного бойца, вышедшего на якобы «дружеский» спарринг.

Я помнил горячий шепот Червина у самого уха. «Смотри в оба». Я смотрел. Вглядывался. И сознательно не атаковал, не переходил в контратаку.

Это быстро стало заметно и зрителям, и самому противнику. Я лишь парировал, уклонялся, иногда намеренно подставлял под удар хорошо защищенное предплечье или плечо, чтобы проверить реальную силу его ударов.

Но сам ни разу не нанес ответного удара, даже обманного. Зрители, сначала ревущие и подбадривающие, начали терять интерес, разочаровываться. Азарт спадал.

— Да чего он ждет-то, мать его! — раздался чей-то хриплый недовольный голос с трибун. — Кончай миндальничать, Огонек! Дай ему в бубен, чтоб помнил!

— Да он его завалить может за удар! Видишь, тот его даже не беспокоит, удары глотает как кашу!

— Скукотища! Давай уже, заканчивай эту комедию! Не для того спускались!

Гул недовольства, пьяного раздражения нарастал, как ропот перед бурей. Мой противник, услышав эти выкрики, занервничал еще сильнее. Его точные удары стали чуть менее выверенными, более размашистыми, в них появилась суета.

Крупные капли пота выступили у него на лбу, сливаясь и скатываясь струйками по вискам. Он явно не ожидал и не планировал такого развития: чтобы я просто защищался, как каменная стена. Ему нужно было что-то другое. И это «что-то» явно выходило за рамки простого выигрыша в спарринге.

И в этот момент мой взгляд, скользя по толпе зевак, поймал в поле зрения Ратникова. Он стоял все там же, у края ринга, почти плечом к плечу с мрачным Червиным. Его лицо оставалось невозмутимой, вежливой маской, но глаза были прикованы не ко мне. Они смотрели прямо на моего противника, на Льва.

И в этом взгляде не было ни любопытства, ни азарта, ни даже доли эмоций. Был лишь спокойный, недвусмысленный властный сигнал. Как взгляд хозяина на слугу, который медлит с выполнением приказа.

И почти в тот же момент Лев резко изменил свой стиль боя.

Он перестал пытаться бить технично. Вместо этого, с низким, хриплым криком, больше похожим на стон, он бросился на меня, широко расставив руки, как будто пытался схватить в медвежьи, удушающие объятия.

Грубая, почти примитивная попытка захвата, которая не имела ни малейшего тактического смысла против более сильного и более быстрого противника, да еще и в открытом пространстве ринга. Но это был не просто глупый захват.

Инстинктивно я усилил концентрацию духовного зрения до предела, пробиваясь сквозь хмельную пелену. В теле противника ярче всего — аномально ярко! — горела его правая рука. Вернее, даже не вся рука, а именно сжатая в кулак ладонь.

Там энергия Вен была сконцентрирована до болезненного, ядовито-яркого узла, будто вся его мощь собрана в одну точку. И в центре этого светящегося узла, уже в реальном мире, я заметил тонкую металлическую иглу, зажатую в выемке между указательным и средним пальцами.

Он не пытался поймать или обездвижить меня. Он пытался любой ценой подойти вплотную и всадить эту иглу.

Куда угодно. В шею, в руку, в открытый бок, в бедро. Неважно. Цель была не победить в честном бою. Цель была уколоть. Это была уже не драка. Это было покушение.

Все внутри сжалось в тугой, готовый к взрыву ком. Я не стал отскакивать назад, что было бы логично. Наоборот, резко шагнул навстречу его броску, сокращая дистанцию быстрее, чем он рассчитывал.

Моя левая рука проскочила под его разведенную для объятий правую руку и вцепилась ему в запястье, большой палец вдавился в середину ладони, чтобы он точно не смог пошевелить иглой.

Раздался тихий, но отчетливый хрустящий звук — как ломается сухая ветка. Кости запястья не выдержали давления. Противник коротко и высоко ахнул от пронзительной боли, его пальцы рефлекторно разжались.

Тонкая, почти невидимая игла, блеснув в свете ламп тусклым серебристым бликом, выпала на настил ринга и закатилась в щель между досками.

Я уже открыл рот, чтобы рявкнуть на весь зал, что бой окончен, но слова застряли в горле, не успев родиться.

Потому что противник не пытался вырваться или сдаться. Его взгляд, стеклянный и безумный, уставился куда-то за мою спину. Я не видел, но был готов спорить, что снова прямо на Ратникова.

И затем он сделал странное, неестественное движение: втянул в себя воздух полной грудью, раздувая щеки и напрягая горло, будто собираясь дунуть мне в лицо.

Не было времени думать, взвешивать, выбирать точный прием. Не было времени на рассчитанный, обездвиживающий удар. Был только древний, животный инстинкт самосохранения. Угроза должна была быть нейтрализована сейчас. Немедленно.

Моя свободная правая рука сама рванулась вперед. Я не целился в челюсть специально. Просто вложил в удар всю силу, которая была в распоряжении моего тела в этот миг, помноженную на внезапную хмельную ярость от осознания предательства и подлости. Удар, короткий и страшный, пришелся ему точно в губы.

Был глухой, сочный костный хруст, похожий на звук раздавливаемого ореха. Его голова запрокинулась назад с неестественной скоростью. Нижняя челюсть, зубы, язык, все мягкие ткани вмялись внутрь.

Тот самый выдох, который он собирался сделать, оборвался на полпути, превратившись в клокочущий, захлебывающийся, булькающий звук, похожий на воду, выливающуюся из перевернутой бутылки.

Я тут же разжал левую руку, отпуская его бессильно повисшее, уже деформированное запястье.

Он не упал сразу. Постоял секунду, максимум две, качаясь на месте, как маятник. Его широко открытые глаза стали абсолютно стеклянными, пустыми, лишенными всякого понимания.

Потом из его полуоткрытого, искривленного рта хлынула темная, почти черная кровь, смешанная с мелкими белыми осколками зубов и кусочками чего-то мягкого. И только тогда он рухнул на деревянный настил, издав при падении глухой, мягкий звук.

По его коже, начиная от разбитых, расплющенных губ и щек, поползли странные, жирные, быстро темнеющие фиолетовые пятна. Они расползались с пугающей скоростью, как чернильные кляксы на промокашке, покрывая все лицо, шею, вылезая из-под рукавов рубахи на кистях рук.

Его тело затряслось в коротких, неритмичных судорогах, потом резко затихло, обмякло полностью. Потянуло сладковато-горьким, химическим запахом, перебивающим запахи крови и пота.

Гул голосов, который секунду назад был громким, пьяным и недовольным, резко оборвался. Воцарилась тишина — настолько полная, густая и тяжелая, что было отчетливо слышно, как потрескивают и шипят язычки керосинок.

Все взгляды были прикованы к неподвижному, странно пятнистому телу на ринге и ко мне, стоящему над ним с окровавленными костяшками правой руки. Благо, кровь была не моей.

Тишина продержалась, может, три полных секунды. Потом ее разорвал резкий скрип дерева под тяжелыми, быстрыми шагами. Червин и Ратников почти одновременно вскочили на ринг.

Червин двигался настолько быстро, что я едва мог за ним уследить. Он пригнулся, принюхался, приблизившись к искаженному, окровавленному рту жертвы, и тут же резко отдернулся, будто от огня. Лицо его стало еще мрачнее, гранитнее. Фиолетовые, почти черные пятна уже покрыли все лицо и шею, расползаясь причудливыми узорами под мокрой от пота рубахой.

— Горешиха, — произнес глава громко, так, чтобы слышали все в замершем подвале, — смертельный яд. Он носил его во рту, хотел плюнуть им в Александра.

И говорил, глядя не на тело, а прямо на Ратникова, стоявшего в пяти шагах, но тот лишь хмуро, с выражением легкого отвращения смотрел на происходящее, сложив изящные руки на груди.

За минуту, пока все молча, затаив дыхание, наблюдали, фиолетовые пятна продолжали расширяться и в конце концов слились в сплошное глянцевое покрывало от кончиков пальцев до линии челюсти.