Книга вины. Страница 17

– Как мило, – сказала министр, проводя пальцем по веточке ивы.

– Это икебана, – пояснил я. – Японское искусство.

– Да-да.

– Она выражает противоречие между роскошью и простотой с помощью умелого использования негативного пространства, – сообщил Лоуренс.

– Правда?

– В “Женском мире” была статья об этом, – сказала Дневная мама. – Я не японка.

– Ну да.

– А там библиотека, где мальчики занимаются. – Дневная мама махнула рукой дальше по коридору.

– Любовь японцев к прекрасному в природе и искусстве, представляющаяся их врожденным свойством, разительно контрастирует с тем, как безжалостно они ведут войны и как хладнокровно совершают жестокости, – сказал я.

Я просто цитировал “Книгу знаний”, статью под названием “Художественный гений странного народа”, но Дневная мама бросила на меня сердитый взгляд, и я понял, что ляпнул что-то не то.

Не успели мы переступить порог библиотеки, как Лоуренса вырвало прямо в банку с цветными карандашами. Уильям рассмеялся. Министр побледнела.

– Боже мой. – Дневная мама схватила Лоуренса за локоть и вывела его прочь. – Уильям, – позвала она, – прибери, пожалуйста.

Уильям скорчил недовольную гримасу и пошел за тряпкой.

Мы с министром остались вдвоем.

– Библиотека, значит? – спросила министр, скользя по комнате своими всевидящими голубыми глазами. Она отошла к противоположной стене, делая вид, что ее интересует классная доска, но я почему-то чувствовал, что ей не по себе.

– Да, библиотека. – Я указал на декоративную козу на подоконнике: – Это мы сделали на День рукоделия. Декоративная коза.

– Но где же книги?

– Вот здесь, – сказал я, подходя к ней, чтобы показать “Книгу знаний”, стоящую на полке рядом. – У нас полный комплект томов. Тут описано все, что существует в мире. Видите, она начинается на А и заканчивается на Ящур. Все-все. А если чего-то здесь нет, значит, оно не важно.

– Понятно, – сказала она, наблюдая за мной. Придвинулась чуть ближе и положила ладонь на корешок “ФУС – Я”, словно успокаивая маленького зверька.

– Только вот в “ИНА – ЛОЖ” не хватает страницы 504, и это очень обидно, – сказал я.

– Очень обидно, – согласилась министр.

Я нашел то самое место. Видимо, кто-то вырвал страницу, объяснил я, какой-то непослушный мальчик, который плохо себя вел. Наши матери исправили положение как могли, закрасив соответствующую запись в “Предметном указателе”, чтобы не создавать путаницы.

– Понятно, – опять сказала она. – А это? – И указала на нижние полки.

– Это наши мечты, а вон то – наши преступления.

– Ах да, я слышала… Можно? – хотя уже открывала “Книгу вины”, чтобы прочитать, какие ужасные вещи мы совершили.

Лоуренс выплюнул пюре из пастернака, хотя Утренняя мама старалась и готовила для нас полезное блюдо. Я толкнул Уильяма на лестнице, когда он не хотел меня пропускать, и он мог упасть и сломать себе шею, пусть на этот раз и обошлось. Уильям ударил Лоуренса, когда мы играли в Карла I, и Уильям был Карлом I, а Лоуренс – палачом в маске. Уильям изуродовал портрет семьи, которая первой жила в этом доме, приклеив даме в розовато-лиловом шелковом платье усы из туалетной бумаги. И вот министр уже отлистывает страницы назад, во времена, когда здесь жили другие мальчики. Марк Браун выдернул коврик из-под Дэвида Коллинза, и тот разбил себе голову о кафельную плитку. Грэм Янг подложил сброшенную кожу гадюки в резиновый сапог брата. Майкл Льюис поймал лесного жаворонка и отрезал ему лапки. Колин Райт засунул палец другого мальчика в клюв грифона на столбе, и мальчик поранил палец (столб не пострадал). Ужасные поступки, некрасивые поступки, занесенные в книгу, чтобы никто их не забыл. Я краснел даже за преступления, совершенные не мной. На бумаге они выглядели еще хуже, как будто не остались в прошлом, а происходили снова и снова.

– А это? – спросила министр и взяла в руки альбом с фотографиями, датированный 1972 годом, когда нам было по шесть лет. – Это ты?

– Нет, это Лоуренс. Он только что научился ездить на велосипеде.

Я наклонился к ней и услышал ее дыхание, частое и поверхностное.

– А это кто?

Я посмотрел на фотографию улыбающегося мальчика, который держал крикетную биту и указывал на большой круглый синяк у себя на колене.

– Я не помню его имя, – сказал я, – но, по-моему, доктор Роуч только что вывел его из игры по правилу НПК. Это означает “Нога перед калиткой” [5] .

– Вот как, – сказала она.

Я стоял так близко, что мог разглядеть все детали ее броши – ангела в струящемся одеянии со спящими младенцами на руках. Я видел резной пояс на талии ангела, развевающиеся пряди волос за спиной, ногти на босых ногах, очертания тела под платьем.

– Очень красивая, правда? – тихо произнесла министр.

– Очень, – сказал я.

– И это сделано из раковины. Посмотри, мастер вырезал волосы в темном верхнем слое, а для всего остального тела ушел вглубь, до белого слоя.

– Да, – сказал я. Я никогда не видел такой броши. – Кто это?

– Нюкта, греческая богиня ночи.

Мы такого не проходили, и я ее не знал.

– А дети?

– Ее сыновья, Гипнос и Танатос.

Я вгляделся в крошечную цепочку, свисавшую с одного края, и булавку, прикреплявшую цепочку к лацкану.

– А это для чего?

– На случай, если основная булавка сломается, чтобы я не потеряла брошь.

– А она когда-нибудь ломалась?

– Вообще нет.

Я подошел еще ближе.

– Сделана из раковины?

– Из настоящей раковины. Такое украшение называется камея.

Я снял с полки восьмой том “Книги знаний” (“Предметный указатель”), поискал нужное слово – “Камелия”, “Камелот”, “Камерун”, “Камея” – и обратился к статье в “ИНА – ЛОЖ”.

– Ювелирное украшение из полудрагоценного камня, кости или морской раковины с резным рельефным изображением, – прочитал я вслух. – Искусство изготовления камей достигло своего расцвета в I веке нашей эры… пришло в упадок с концом Римской империи и заново обрело популярность только в эпоху Возрождения… Но после конца XVIII века камеи почти не изготавливали, поскольку их легко подделать, и искусство приобрело дурную славу. Сегодня его практикуют очень мало.

– Не думаю, что моя поддельная.

– Я уверен, что нет, – сказал я. Но как это можно было определить? – Она из Маргейта?

– Из Маргейта?

– Мы туда уезжаем, когда выздоравливаем.

Министр смотрела непонимающе.

– Там находится Большой приют. С витражами из виноградных лоз. И рыбами с разинутыми ртами.

– С рыбами, – повторила она.

– У них там делают всякие вещи из раковин.

– А. Но я не знаю, – призналась она, недоуменно хмурясь. – Эта брошь принадлежала моей бабушке, матери она никогда не нравилась, поэтому и перешла ко мне. Моя мать не слишком-то добрая женщина. Не думаю, что она вообще хотела детей, – то есть знаю, что не хотела, она много раз об этом говорила. Да, она недобрая. Но иногда мы любим тех, кто к нам недобр.

Я коснулся пальцем прохладной, отполированной поверхности броши. Потрогал складки платья. Изгибы перьев. Еле-еле, почти неуловимо я чувствовал чужую дрожь.

Нэнси

Нэнси подняла руки.

– Снимаем шкурку с кролика, – сказала мать, одним движением стягивая с Нэнси ночную рубашку и засовывая ее под подушку.

Серебристо-зеленое платье висело на двери спальни в специальном чехле, который защищал его от моли, солнечного света, пыли и липких пальцев. Нэнси видела силуэт платья сквозь хлопковую ткань, видела жесткие юбки, распиравшие чехол изнутри. Платье хотело наружу. Платье хотело, чтобы его носили. Но она не примеряла его несколько месяцев, с тех пор как ей исполнилось тринадцать, и, наверное, уже из него выросла.

Мать вытащила платье и осмотрела его, расправляя шелковые цветы на лифе и разглаживая фатин в тех местах, где он замялся. Это было выходное платье, мечта, а не платье, с рукавами-буфами из органзы и серебряными вышитыми маргаритками, спускающимися от талии до фестончатого подола.