Наглый. Плохой. Злой (СИ). Страница 36

“Украл… удерживал против воли, совершал насильственные действия сексуального характера”.

Буквы медленно расплываются. да не может быть, что он решил все это осветить таким образом не может быть.

Я поднимаю отчаявшийся взгляд и шепчу:

— Я это не подпишу. Ни за что и никогда.

Отшвыриваю от себя бумиаги, и они разлетаются на пол под тяжелый вздох моего мужа и довольно потрясенный взгляд следователя.

— Яна хотела сказать, наверное, что надо что-то дополнить, да? — тяжелая ладонь плавно опускается ко мне на поясницу, надавливает, намекая на то, что именно мне надо было бы сделать сейчас.

— Нет, я хотела сказать именно то, что и сказала. Я не подпишу это, потому что меня никто не крал и не принуждал ни к чему, и уж тем более не совершал насильственные действия сексуального характера, — голос дрожит, но я уверенно заявляю правду, пусть и покрылась коркой льда от увиденного в глазах Кирилла.

Он меня убьет.

Но я не подпишу приговор Давыдову.

Верховцеву придется расписаться за меня, если он такой умный.

Я резко встаю и и направляюсь к выходу, но меня настигает Верховцев, до боли впиваясь в спину, и толкая меня к закрытой двери.

— Мы поговорим и вернемся позже. Всего доброго, — прощается без тени доброжелательности. — А с тобой мы поговорим дома, Яна, — рычит мне в ухо, после чего дергает ручку двери и хватает меня за талию, выталкивая из кабинета следователя.

ГЛАВА 38

ЯНА

Я предчувствую плохое, когда мы выходим из здания СК, предчувствую, ощущаю злобные вибрации, которые волнами исходят от Верховцева. Он тащит меня к машине с застывшей улыбкой на лице, а когда мы оказываемся рядом с ней, он замахивается и ударяет меня по лицу. Наотмашь.

Боль мгновенно расползается по лицу, разнося по искаженной коже красную сеточку проступающего синяка. Я точно знаю, что завтра там будет синева, как и обычно бывало ранее.

Разве что чаще мой муж обходился синяками по всему телу, мастерски маскируя отметины так, что никто, кроме него, не смог бы заметить. Но он умело надавливал именно в болезненные места, чтобы причинить мне еще больше боли.

— В машину, быстро, — коротко командует он, рывком открывая дверь. Я прижимаю похолодевшие ладони к пульсирующей скуле и не смотрю на мужа. Не могу и не хочу. Тяжело дыша, я сажусь в машину, хоть на самом деле надо было бежать без оглядки, но мои ноги словно превратились в вату. Это бессмысленно, все бессмысленно.

Дома он меня убьет, если я ничего не сделаю. Никогда еще он не был настолько зол.

Следом в машину садится Кирилл, хватает меня за руку и тянет к себе.

— Дома я поговорю с тобой как следует, а пока ты будешь ехать с осознанием, что завтра проснешься с болью во всем теле. Уж об этом я побеспокоюсь, любимая моя, — всматривается в меня диким взглядом, лишенным всего человеческого.

Я дрожу и ощущаю, как боль становится еще сильнее, пульсация расползается аж до уха, я одна боль в каждой клеточке собственного тела.

Проворачиваю в голове дальнейший план, и начинаю смутно осознавать, что выпрыгнуть на ходу из машины не такая уж и плохая идея, на самом деле. Даже если покалечусь, хотя бы попаду в больницу, а не домой к этому уроду.

Когда-то он говорил, что его дом — его крепость, самое надежное место в мире. И если ему надо будет, то он может там забаррикадироваться на несколько месяцев. Там самый безопасный объект, где Верховцев чувствует себя в своей тарелке.

У него даже все бумаги, касающиеся работы, не находятся в главном офисе, а тут, в кабинете, который оснащен получше, чем хранилище банка.

Вот почему все самые изощренные пытки надо мной он проявлял тут, и лишь впервые ударил возле машины при свидетелях на парковке возле СК. Для него всегда было важно, как мы будем смотреться в обществе, какую репутацию я могу создать, и как сделать так, чтобы я не стала причиной репутационных рисков.

Машина несется словно на ралли, и чем ближе мы к дому, тем сложнее дышать. Внутренности сжимает железным корсетом с шипами.

Мне кажется, что проходят мгновения, прежде чем машина тормозит у дома, высокие двери забора плавно съезжаются, и я остаюсь с чудовищем один на один.

Кирилл выходит из машины изящно как победитель, подходит к моей двери, резко ее открывает и вытаскивает меня наружу. Выволок меня как тряпичную куклу, которая надоела и которой ты больше не хочешь играть. Он перехватывает меня за волосы и поднимает над землей при свидетелях, при своей охране, которая для него как тень. Им он доверяет все, если не больше.

Меня затаскивают в дом.

Я стону сначала от боли, а затем от безысходности. Мне кажется, что я вот-вот просто растворюсь в пространстве от всего происходящего.

Меня попросту не станет.

— Ты что делаешь, сука? Ты как смеешь перед чужими так себя вести? Ты берега попутала? Поверила в себя? Да я тебя, суку, удушу, а потом воскрешу, чтобы ты не думала, что смерть далась тебе легко. А теперь слушай меня внимательно и внимай. Ты подпишешь все! Все подпишешь, дрянь, и будешь плясать тогда, когда я тебе скажу об этом, а если не будешь, то я сначала сломаю тебе ребра, а потом ноги. Поверь мне, именно эта последовательность вызывает непреодолимое желание сдохнуть! — он тянет меня, отчего я спотыкаюсь, снова пытаюсь подняться, но в итоге сбиваю коленки в кровь.

Мне очень больно. Скальп натягивается сильнее, и кипяток разливается по нервным окончаниям.

— Ты должна целовать мне ноги за то, что я тебя не убил сразу, потому что, блять, сильно тебя люблю! А ты этого ничерта не заслуживаешь! Не заслуживаешь! И за что я только тебя люблю, Яна, скажи мне, за что? За смазливую рожу и тело, которое ты мне не даешь?! — толкает меня от себя с такой силой, что я падаю спиной на холодный мраморный пол.

Боль сквозит по позвоночнику, расползаясь своими ледяными щупальцами. Кашляю, медленно поворачиваюсь на бок, изнемогая от происходящего. Адреналин все еще действует, иначе почему я могу терпеть все это?

Почему еще не умерла?

— Вставай, мразь. Вставай и посмотри своими бесстыжими глазами на меня. Я хочу видеть тебя, вставай, — подходит ко мне со спины, снова поднимает за волосы. В этот раз я ни звука не издаю, лишь безвольно подчиняюсь всему, что он со мной делает.

— Ты просто жалкая потаскушка, которая никогда по-настоящему не могла принять меня, и не сможешь, ты просто блядина, которой подавай запретных отношений вместо стабильных семейных уз, за которые многие на твоем месте держались бы как за спасательную шлюпку. Что тебе вообще надо, а? Вот что? Подарки — на, бабки — на, тачки — на, путешествия — на, да все что хочешь — бери и радуйся. Все, что требовалось от тебя — быть покладистой женой, улыбаться и любить меня, рожать детей, но ты выбрала другой путь. Путь самоуничтожения. Тебе нравится боль? Скажи мне, я буду каждый день тебе ее устраивать самым замысловатым образом из всех, — толкает и пинает меня, проезжается кулаком сначала по лицу, потом по ребрам.

Я обессиленно падаю на ледяной пол и расслабляюсь от прохлады. Это очень приятно, особенно когда все тело в огне. Расфокусированный взгляд гуляет по дому, по всем вещам, которые можно использовать для защиты.

Смогла бы я убить? Вероятно, да, и даже рука бы не дрогнула. Вот только у меня ощущение, что пара пальцев сломана.

Я пытаюсь подняться, пока Верховцев отходит к мини-бару, достает бутылку с янтарной жидкостью, разливает по двум ребристым стаканам. Поворачивается ко мне и с прищуром рассматривает. Пока я со стоном поднимаюсь.

Мне очень тяжело это сделать, а еще я вижу кровавые пятна на полу. Кап-кап. Тяну руку к носу и понимаю, что он расквашен.

Нестрашно, не в первый же раз, верно?

Не в первый.

Улыбаюсь и снова морщусь от боли, потому что губы саднят. Тоже расквашены, да? Ну и прекрасно.

Взгляд падает за бутылку с шампанским. Рядом с ним на обычный штопор с винтовой открывашкой. Острой. Ею можно пробить артерию. Ею можно убить легко и просто.