Искушение. Страница 2

В лифте я встретила начальника отдела закупок, Игоря Семёновича. Ему пятьдесят, он боится Долгомарова так же, как все в этой фирме, прямо трясётся.

— Лика, доброе утро, — сказал он, поправляя галстук. — Иван Дмитриевич сегодня… в духе?

— Когда он был вообще в духе? — фыркнула я. — Но не волнуйтесь, Игорь Семёнович, если он спросит про поставки кашемира, скажите, что я всё контролирую. Я вас прикрою.

— Ох, спасибо, — выдохнул он. — Ты у нас молодец. Золотой помощник.

На девятом этаже дверь лифта открылась, и в нос ударил запах офиса: кофе, бумага и страх. Вера из приёмной — женщина лет пятидесяти, его секретарь — уже была на месте. Она выполняла его личные поручения: бронь билетов и отелей в командировки, заказ столиков в ресторанах, химчистка и все такое. Сейчас Вера увидела меня и подняла бровь.

— Лисёнок, — она называет меня так из-за рыжины в волосах. — Он сегодня с утра уже переделал три отчёта. Не завтракал. Хочет кого-то уволит. Держись.

— Уволить хочет? — я усмехнулась, снимая пальто. — Кого? Меня? Он без меня не протянет и дня. Кто тогда будет чай ему заваривать при правильной температуре?

— Ты права, — вздохнула Вера. — Но всё равно. Не лезь на рожон.

— Я не лезу, — сказала я, поправляя блузку. — Я просто иду. С высоко поднятой головой и четырьмя застёгнутыми пуговицами.

Я села за свой стол — за стеклянной перегородкой расположились два монитора, стопка документов, мёртвый цветок в горшке (я его все равно поливаю, хоть он и дохлый, как моя карьера). Открыла компьютер, пробежала глазами почту. Срочно, срочно, срочно. Всё срочно. У Долгомарова, кажется, нет другого слова.

В 9:58 внутренний динамик ожил. Голос тихий, ледяной, без приветствия.

— Филатова, ко мне.

Я задержалась на минуту. Специально. Пусть знает, что я не бегу по первому зову, как собачонка. Я прошлась каблуками по ламинатному полу медленно, ритмично, почти вызывающе. Я — твой помощник, а не рабыня. Хотя по факту...

Кабинет Долгомарова — это моя личная камера пыток, выполненная в стиле хай-тек. Стены из серого дизайнерского бетона, огромные окна на Исаакий — внизу кипит петербургская жизнь, а здесь, наверху, только холод, стекло и чёрная кожа. На стенах — фотографии горных вершин. Он альпинист, конечно. Куда без этого. Пахнет дорогим кофе и его парфюмом — я так и не узнала марку, но запах терпкий, с табаком и кожей, и он действует на меня, как красная тряпка на быка. Я зверею. Или теку. Сложно понять. Одно я знаю точно. Я это ненавижу.

Я вошла без стука. Он ненавидит стук. Говорит, что отвлекает. На самом деле хочет показывать, что его пространство всегда открыто. Все знают, что это просто иллюзия свободы.

Он сидел за столом — чёрный монолит без единой бумажки, только ноутбук и стакан с водой — и даже не поднял головы. Тёмные волосы, идеальная стрижка. Рубашка белоснежная, закатана до локтя, открывая предплечья с тёмными волосами и дорогие часы. Я не разбираюсь в часах, но знаю, что они стоят как моя прихожая. И ванная. И кухня вместе взятые.

— Вы опоздали на минуту, — сказал он, не глядя. Голос тихий, но я слышу каждое слово. В этой тишине тиканье его настенных часов звучит как метроном перед казнью.

— Доброе утро, Иван Дмитриевич, — сказала я с самой лучезарной улыбкой, на которую способна. — Как спалось? Мне, знаете, отлично. Снилось, что я уволилась и уехала на Бали.

— На Бали сезон дождей, сейчас туда никто не ездит.

Он поднял голову. Серые глаза холодные, колючие, с лёгким прищуром уставились на меня. Скользнули по лицу, потом вниз. Задержались на вырезе на долю секунды. Так мало, что я могла бы принять это за случайность. Но я видела этот взгляд уже десять раз за три месяца. Он всегда задерживается на миллисекунду дольше, чем нужно. И от этого внутри разливается тепло, которое я тут же давлю ненавистью.

— О, — говорит он таким тоном, будто нашёл у себя в салате гусеницу. — Вы всё-таки купили приличную блузку. Какая коллекция?

— Осень-зима прошлого года. Модель 403, — отвечаю я, потому что знаю наизусть ассортимент. Он учил меня этому две недели, устроив личный экзамен. Я тогда чуть не плакала от бессилия, но выучила. Всё. До артикулов.

— Сидит неплохо. Цвет вам идёт. Но грудь… — он на мгновение запинается, и я вижу, как дёргается его скула, — вырез мог быть и меньше. В нашем бизнесе не принято…

— Вырез в пределах корпоративного дресс-кода, — перебиваю я тихо, но твёрдо. — Я сверялась с регламентом. Максимальная глубина — до третьей пуговицы. У меня застёгнуто четыре.

Он замирает. И я вижу, как уголок его губ дёргается. Чуть-чуть. Это может быть улыбка, а может тик. С ним никогда не поймёшь.

— Четыре, значит, — повторяет он. И вдруг встаёт из-за стола.

Он высокий. Очень. Когда он сидит, я ещё могу притворяться, что мы на равных. Но когда он поднимается — будто скала в два метра, широкие плечи, которые только подчеркивают идеальный крой пиджака. Мне тут же хочется сделать шаг назад. Или вперёд. Я не знаю. Моё тело предаёт меня — пульс учащается, ладони потеют. Хорошо, что он не видит моих рук — они за спиной, сцеплены в замок.

Он обходит стол и садится на его край — прямо передо мной. Теперь его колено в нескольких сантиметрах от моей юбки. Я чувствую жар от его тела. И снова этот запах. Табак, кожа, грех.

— Вы сегодня хорошо выглядите, Филатова, — говорит он, и в его голосе нет комплимента. Это констатация факта. Та же интонация, как если бы он сказал «отчёт свёрстан верно». — Наконец-то. Я уже начал сомневаться, что мои деньги потрачены с умом.

Он говорит про карту. И я краснею. Не от благодарности — от унижения. Потому что он напоминает мне, что я ношу его подарки.

— Я всё верну, — выдыхаю я, хотя мы оба знаем, что это ложь. Возвращать нечем.

— Я сказал, что эти деньги — инвестиция в лицо компании, — он наклоняет голову, и упрямая темная прядь падает на лоб. — А инвестиции не возвращают. Они окупаются. Или нет. Пока вы выглядите окупаемой. Но посмотрим.

«Окупаемая». Вот так. Я не человек, не сотрудник. Я актив. Основное средство. Мне хочется сказать ему всё, что я думаю. Но вместо этого я просто киваю и спрашиваю тем ледяным тоном, который освоила за три месяца работы с ним:

— Что нужно сделать, Иван Дмитриевич?

Он ухмыляется. Открыто, впервые за сегодня. У него красивые губы — полные, но жёсткие. И когда он ухмыляется, я замечаю маленькую морщинку у правого глаза. От этого он становится почти человеком.

— Умница, — говорит он, и это звучит почти как похвала. Но я знаю, что похвалы от него не дождаться. — Мне нужно, чтобы вы подготовили полный пакет документов по открытию торговой точки в Казани. Субаренда, договор с подрядчиком по отделке, договоры подряда, разрешительная документация — весь пакет к трём часам сегодня.

Я знаю этот проект. Мы открываемся в Казани через два месяца. Магазин в пятьсот квадратов, премиум-сегмент. Всё на мне: вся документация, все согласования. Я уже сбилась с ног, заказывая вывеску и согласовывая цвета стен. Точнее пиная профильные отделы, которые должны это делать.

— Иван Дмитриевич, договор с подрядчиком ещё не готов, юристы правят последние пункты, я не успею к трём…

— Успеете, — отрезает он. — Вы мой помощник. Ваша работа — делать невозможное. Если вы не справляетесь, я найму другого.

— Я справляюсь, — сжимаю зубы.

— Вот и отлично. — Он отталкивается от стола и возвращается в кресло. — И ещё, Филатова. Чай мне. Зелёный, без сахара. И проследите, чтобы температура была ровно семьдесят градусов.

— Семьдесят, — повторяю я.

Он не шутит. Я знаю. Прошлый раз, когда я принесла чай шестьдесят пять градусов, он заставил меня перезаваривать три раза. Три! Я стояла у кулера с чайником и плакала от бессилия.

Я иду на кухню. Вера смотрит на меня с сочувствием, но ничего не говорит. Вера умная — она уже три года работает в приёмной и знает, что Иван Долгомаров не терпит обсуждений.

На корпоративной кухне — целый чайный арсенал. Заварной чайник из прозрачного стекла, несколько баночек с зелёным чаем — с жасмином, с кедровыми орешками. Я беру «Лунный свет» — это его любимый, я выучила. Насыпаю ровно две ложки. Заливаю водой из кулера. Грею до пузырьков на дне. Достаю из ящика термометр, пришлось купить кондитерский. Опускаю в воду. Семьдесят один. Чуть-чуть перегрела. Открываю окно в коридоре, дую на чайник, как на молоко для младенца. Даю постоять минуту — семьдесят ровно.