Коснуться лица убийцы. Страница 6

«Привет, Эмма».

Это было не случайное совпадение. Это было приглашение. Или вызов. Или и то, и другое.

Она вышла из ванной, стараясь дышать ртом. В коридоре она прислонилась к стене, закрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояли три спирали на сердце — человеческом или свином, неважно. Метка была настоящей. А это значило, что убийца не просто психопат. Убийца знал о метках то, чего не знала даже она.

— Оливер, — сказала она, не открывая глаз. — Найди мне хозяина этой квартиры. Кто здесь жил. Кто пропал. Мне нужно имя.

— Уже ищем. Соседи говорят, жил мужчина. Один. Лет сорока. Никто не знает ни имени, ни работы. Держался особняком.

— Как и тот, первый. И женщина из парка. Все трое — одиночки. Без близких, без свидетелей.

— Думаешь, серийный?

— Думаю, хуже, — Эмма открыла глаза. — Думаю, нас пригласили на представление. И сейчас играет первый акт.

Она посмотрела на дверь ванной, за которой на зеркале сохла надпись её именем. Кровь уже начала темнеть, превращаясь в бурую корку. Через несколько часов её сотрут, отправят на анализ, но это ничего не даст — ДНК, скорее всего, окажется человеческой, но не будет совпадать ни с одним из известных образцов. Эмма знала такие дела. В них всегда были ритуалы, символы и послания. И всегда — тупик.

Но сегодня тупик смотрел на неё с зеркала и улыбался её собственными губами.

— Я хочу осмотреть квартиру ещё раз, — сказала она. — Одна.

Оливер помедлил, но кивнул:

— Пять минут. Потом приедет группа.

Эмма дождалась, пока он выйдет в коридор, и осталась одна. Сняла перчатки — сначала левую, потом правую. Сунула их в карман. Глубоко вздохнула.

И пошла обратно в спальню.

Кровь хлюпала под подошвами ботинок. Она подошла к кровати, посмотрела на сердце. Не касаясь. Пока не касаясь. Потом перевела взгляд на стены — на брызги и мазки, на пентаграмму под потолком. Кто-то старался. Кто-то был терпелив. Кто-то хотел, чтобы это увидели.

Она вышла в коридор, заглянула в кухню. Чисто. Идеально чисто. Чашка с чаем — остывшим, но нетронутым. Хлеб в хлебнице. Масло на тарелке. Кто-то пил чай незадолго до того, как всё случилось. Или не кто-то. Или не пил. Или чай поставили специально.

Ванная. Зеркало. «Привет, Эмма».

Она поднесла руку к стеклу, но не коснулась. Остановилась в миллиметре. Чувствовала холод, исходящий от поверхности. И что-то ещё. Какое-то шевеление на границе сознания — как будто дар пытался пробиться через стекло, не дожидаясь касания.

— Не сейчас, — прошептала она. — Пожалуйста, не сейчас.

Она опустила руку. Натянула перчатки. Вышла из ванной.

Оливер стоял у входной двери, разговаривал по телефону. Увидев её, закончил разговор и убрал трубку.

— Хозяина звали Уильям Джонс, — сказал он. — Сорок три года. Безработный. Судимостей нет. Вчера вечером заходил в магазин у дома — купил хлеб, молоко, сигареты. Больше его никто не видел.

— Тело найти, — сказала Эмма. — Сердце не появляется из ниоткуда. Где-то здесь, в радиусе километра, есть труп без сердца. Найдите его, и у нас будет больше, чем метка на органе.

— Уже ищем.

— И Оливер...

Он обернулся.

— Надпись в ванной. Сделайте снимки со всех ракурсов. И не стирайте, пока я не скажу. Мне нужно... подумать.

Она вышла на лестничную клетку, вдохнула холодный воздух подъезда. Запах крови остался там, за дверью. Но Эмма знала: он будет преследовать её ещё долго. Не только на одежде — в голове. В тех образах, которые она пока не видела, но которые уже стучались изнутри.

«Привет, Эмма».

Кто-то знал её имя. Кто-то знал, что она придёт. И этот кто-то оставил ей послание на зеркале, в доме без трупа, но с сердцем.

Она спустилась во двор, достала телефон. Нашла номер Милы — но не нажала «вызов». Подруга сейчас спит, видит сны про Диму и хомяка, и не нужно впускать её в этот кошмар. Нашла номер Питера — но и ему нельзя. Он на ДТП, у него свои мёртвые.

Осталась только Зефирка. И тишина.

Эмма села на скамейку во дворе, под старым тополем, и уставилась на свои руки в перчатках. Под ними был дар, который она так долго училась контролировать. Дар, который позволял видеть чужую смерть. И сегодня этот дар столкнулся с чем-то, что было хуже смерти.

С чем-то, что знало её имя.

Глава 6

Утро следующего дня встретило Эмму серым, безнадёжным светом, который пробивался сквозь щели в шторах, как вода сквозь пальцы. Она не спала. Вернее, спала — урывками, по двадцать минут, просыпаясь от того, что сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стояло зеркало с её именем. Зефирка всю ночь просидела рядом, положив голову ей на ногу, и это было единственное, что удерживало Эмму в реальности.

Она приехала в морг раньше обычного — к восьми, когда даже Эва ещё не допила свой первый кофе. В лаборатории было тихо и холодно, как в склепе. Эмма села за стол, открыла папку с вчерашними анализами, но не видела ни одной цифры. Перед глазами стояла пентаграмма на потолке. Кровавая, жирная, правильная.

В десять в дверь постучали.

— Войдите, — сказала Эмма, не поднимая головы.

Вошли двое. Питер — в расстёгнутом пальто, с тёмными кругами под глазами, но с той энергией, которая появлялась у него только в экстренных случаях. Оливер — за ним, более сдержанный, с папкой в руках и выражением лица человека, который готовится сообщить плохие новости.

— Без стука уже не зайти? — спросил Питер, закрывая за собой дверь.

— У меня дверь всегда открыта, — ответила Эмма. — Для живых.

— А для мёртвых?

— Для них отдельный вход.

Питер усмехнулся, но улыбка вышла кривой. Он подошёл к столу, сел на край, не спрашивая разрешения. Оливер остался стоять у стены.

— Мы всю ночь искали тело Уильяма Джонса, — сказал Питер без предисловий. — Ничего. Ни трупа, ни живого человека. Пусто.

— Как пусто? — Эмма нахмурилась. — А кровь в квартире? Анализы подтвердили?

— Кровь — его. Группа, ДНК — всё совпадает. Потерял он её много — литра полтора, не меньше. При такой кровопотере выжить невозможно. — Питер почесал затылок. — Но тела нет. И сердце... сердце свиное.

Эмма медленно выдохнула. Свиное. Она предполагала, но надеялась, что ошиблась.

— То есть, — сказала она, — у нас есть кровь человека, которого нет ни среди живых, ни среди мёртвых. И есть свиное сердце с меткой, которое лежит на его кровати.

— В точку, — кивнул Оливер.

Эмма встала, прошлась по кабинету. Три шага туда, три обратно.

— А послание? — спросил вдруг Питер. — На зеркале. Твоё имя.

Она остановилась.

— Что с ним?

— Ты не находишь это странным?

Эмма посмотрела на него в упор. Питер не отвёл взгляд — он вообще не умел отводить взгляд, когда задавал неудобные вопросы. Они дружили с детства, и это давало ему право спрашивать почти о чём угодно. Но не об этом.

— Питер, — сказала она медленно, — ты что, меня подозреваешь?

Повисла тишина. Оливер замер у стены, стараясь не дышать. Питер молчал несколько секунд, потом вдруг рассмеялся — невесело, скорее нервно.

— Нет, Эм. Конечно, нет. Просто... это странно. Всё это странно. Мы столкнулись с чем-то, чего не понимаем. Кровь есть — тела нет. Сердце есть — но свиное. Метки есть — а кто их ставит, непонятно. И вдруг — твоё имя на зеркале. В пустой квартире. Без свидетелей.

— Я здесь ни при чём, — сказала Эмма тихо, но твёрдо.

— Я знаю, — ответил Питер. — Извини. Просто... я не знаю, что делать. И как себя вести. Мы вслепую, Эм. Полностью вслепую.

Она подошла к нему, села рядом на край стола. Их плечи почти касались.

— Мы справимся, — сказала она. — Мы всегда справлялись.

— Когда мы имели дело с обычными убийствами — да. А здесь?

В этот момент зазвонил телефон Оливера. Он извинился, вышел в коридор. Эмма и Питер остались вдвоём — сидели на столе, как в детстве на заборе, когда мир был проще, а смерти случались только у стариков и больных.