Старсайд (ЛП). Страница 24

Все они смотрят на нас с ожиданием. И тут вопросы сыплются один за другим.

— Как сейчас выглядит та сторона?

— Пустынно, в основном. Плодородных участков почти не осталось, — отвечаю я.

Лихорадочное шуршание перьев.

— Что вы едите?

Мы переглядываемся.

— Зависит от того, кто где живет, — говорит Кира. — В моих краях, на западе… мы едим в основном рыбу. Мы живем у побережья.

— Я с гор, — медленно произносит Зейн, изучая их и не убирая руку далеко от топора. — Мы едим фазанов. И коренья, что растут на высокогорье.

— Потрясающе. А ты? Откуда ты? — Эллис смотрит прямо на меня.

Я сглатываю комок, подступивший к горлу.

— Я из места, которого больше нет. Но раньше мы ели в основном зерно. И там росло одно-единственное гигантское фруктовое дерево. Оно кормило всю нашу деревню в те редкие времена, когда расцветало.

Я крепче вцепляюсь в край стула: перед глазами вспыхивает образ этого дерева, объятого пламенем.

— В детстве я… переехала в другую деревню. Там я питалась объедками. Кусками, которые раздавали на городской площади.

Или теми, что я крала.

— Еще я занималась собирательством. Грибы и всё такое.

Выражения их лиц не изменились.

— На той стороне люди умирают от голода?

«Постоянно», — хочется крикнуть мне. Потому что вся магия здесь. Потому что вы все сидите в своей роскошной башне, изучая книги и глядя на нас свысока, пока мы подыхаем.

— Да, — это всё, что я говорю.

— На что похож голод? — спрашивает один из ученых абсолютно бесстрастным голосом.

— Он похож на отчаяние, — отчеканиваю я с едкой нотой в голосе.

Бывали времена, когда в кузнице никто ничего не заказывал. Когда Стеллан неделями обходился без еды, чтобы обе порции объедков достались мне.

Но даже этого было мало.

Голод — это нож, который вращается внутри, вырезая плоть.

Эти бессмертные… они никогда не знали голода. Мы и наша жизнь вызывают у них брезгливость. Сами они едят в основном ради удовольствия.

Я сжимаю стул еще сильнее, и Зейн бросает на меня предостерегающий взгляд.

Прежде чем я успеваю добавить хоть слово, двери распахиваются, и в зал вносят дымящиеся чаши с похлебкой. Их грубо ставят перед нами, так что жидкость выплескивается на стол.

Внутри плавают какие-то непонятные куски. Кира принюхивается к своей чаше, и её едва не выворачивает.

— Ешьте, — говорит Эллис, прежде чем зачерпнуть ложку собственного супа.

Он может быть отравлен. Хотя ученые продолжают засыпать нас вопросами. Мертвыми мы вряд ли принесем им много пользы.

Я делаю глоток и борюсь с желанием поморщиться. Суп горький и кислый. Куски чего-то внутри — жесткие.

И все же это еда. Я не сомневаюсь, что на пути к богам мне еще не раз придется познать вкус истинного голода.

Вопросы продолжают сыпаться. О нашем климате, о наших слабостях, об уровне рождаемости.

Наконец я натягиваю на лицо широкую улыбку и произношу:

— Мы бы тоже хотели узнать о вас. Вы действительно бессмертны? Вас совсем нельзя убить?

За столом внезапно воцаряется тишина. Пелас свирепо смотрит на меня.

Эллис решает снизойти до ответа.

— Нас можно убить, разумеется. Однако мы не умираем от старости. — Он внимательно изучает меня. — Наши тела прочнее ваших. У нас здесь нет болезней. Только благородные металлы могут нанести нам рану.

Он даже не смотрит на наши мечи, будто ни на секунду не допускает мысли, что мы можем нести что-то стоящее.

— У вас течет кровь?

Взгляд Пеласа теперь не иначе как уничтожающий.

— Конечно, у нас течет кровь, — бросает он. Вот еще одна легенда оказалась ложью. Он продолжает ворчать, изрыгая череду оскорблений, из которых я разбираю лишь часть.

— Если ваш народ почти не умирает… вас, должно быть, очень много? — спрашивает Кира.

— Намного меньше, чем смертных, я полагаю. В последнее время… многие погибли, — просто говорит Эллис, и я замечаю, как остальные ученые при этих словах помрачнели и подались вперед. — Рождения случаются редко.

— Почему именно в последнее время? — спрашивает Зейн.

Молчание.

Интересно, не связано ли это с тем неподдельным ужасом, который я видела на лице Пеласа, когда он смотрел на луну и наступающую ночь?

Ночь — опасное время даже для бессмертных.

Эллис поднимается во главе стола.

— Мы задержали вас надолго. Похоже, вы пережили… тяжелое испытание. Возможно, вы захотите удалиться на покой. Мы продолжим наши расспросы утром. — Он кивает остальным ученым, и те начинают подниматься один за другим.

Пелас часто моргает. Он переводит взгляд со своих записей на нас.

— Но я… у меня было еще столько…

— Я останусь с тобой, — предлагаю я. — Пока они отдыхают. Я отвечу на твои вопросы.

Зейн и Кира смотрят на меня так, будто я окончательно лишилась рассудка. Возможно, так оно и есть. Я лишь натянуто улыбаюсь им, надеясь, что они верят в мой план. Ну, или хотя бы в то, что он у меня есть.

— Очень хорошо, — соглашается Эллис. — Те, кто на Первом уровне, проводят вас двоих в ваши комнаты.

Люди в темно-серых робах снова суетливо выбегают вперед, уводя Киру и Зейна прочь.

Я поворачиваюсь к Пеласу.

— Так что именно ты хочешь знать?

Два часа спустя поток вопросов Пеласа всё еще не иссякает. Последний касался того, как он выглядит в сравнении со смертным мужчиной.

— Ты… вполне ничего, — отвечаю я, осторожно подбирая слова. — У большинства смертных, если они не голодают, больше мышц. Но… твое лицо… не вызывает отвращения?

СТРАДАЕТ НАРУШЕНИЯМИ ЗРЕНИЯ, — записывает он.

Я изо всех сил стараюсь скрыть смешок, и его взгляд тут же впивается в мое лицо. Его манера поведения мгновенно меняется.

— Ты что, читала мои записи? — требует он ответа.

Черт.

Я быстро моргаю и перевожу взгляд на пол. Ссутулив плечи, я заставляю себя покраснеть.

— О, нет… я… я не умею. Я просто восхищалась тем, как быстро ты выводишь эти закорючки.

Он протягивает палец и касается моей щеки. Его прикосновение холодное, почти медицинское; он изучает прилив крови к моему лицу с чистым, неподдельным восторгом. Интересно, на их прочной коже румянец выглядит как-то иначе?

Он склоняет голову набок.

— Смертные не умеют читать?

Я слабо улыбаюсь:

— Нам ни к чему подобные вещи.

Его агрессия тает, сменяясь чем-то худшим — высокомерием.

— Само собой. — Он качает головой. — Само собой, вам это ни к чему, примитивные создания.

Я подавляю острое желание всадить меч ему в череп.

— А где живут эти слова? — спрашиваю я с самым невинным видом.

Он моргает.

— Ты имеешь в виду книги?

Я быстро киваю, округлив глаза настолько, насколько это возможно.

Он вздыхает.

— Бедное, примитивное создание, — говорит он, поглаживая меня по щеке, и мне стоит огромных усилий не отпрянуть. — Вставай. Я покажу тебе.

И я задаюсь вопросом: кто из нас на самом деле «примитивное создание»?

Глубокая ночь, в коридорах стоит тишина. Пелас оглядывается по сторонам, прежде чем зажечь свечу. Я наблюдаю, как он достает из кармана перо с искрящимся металлическим наконечником. Сталь Старсайда. Хотя здесь, полагаю, её называют как-то иначе. У пера зазубренный край — оно почти похоже на ключ.

Пелас вставляет его в щель в стене и поворачивает. В камне открывается дверь, и вот мы уже внутри башни.

Он хмурится, глядя на мою грязную одежду.

— Ты недостойна находиться здесь, смертная. Будь благодарна моим добрым порывам.

«Добрым». Я знаю таких людей. Тех, с кем обращаются как с низшими, и кто при первой же возможности отыгрывается на других.

Я низко склоняю голову, почти кланяюсь.

— Прими мою благодарность.

Я не представляю для него угрозы. Он считает меня слишком глупой, чтобы лгать. Он слишком жаждет чувствовать себя важным.

Мои сапоги цокают по мозаике, которая покрывает всё основание башни. Её элементы образуют кольцо с гораздо меньшим серебряным кругом в центре, заполненным, словно сфера. Я останавливаюсь прямо на нем, хмурясь и изучая две тонкие серебряные линии, исходящие из середины к внешнему кольцу в противоположных направлениях.