Промышленная революция (СИ). Страница 25

Глава 11

Петербург.

15 февраля 1725 года.

На негнущихся, словно деревянных ногах, Посошков сделал сперва два шага к выходу, повернувшись ко мне спиной. Затем, видимо, ужаснувшись собственному нарушению этикета, резко опомнился и попытался развернуться для должного поклона. Его качнуло.

Старик нелепо, словно слепой, два раза прокрутился вокруг своей оси, потеряв ориентацию в пространстве, прежде чем сообразил, где вообще находится дверь и куда ему следует выходить. Оперся о стену.

Я смотрел на эту комичную пантомиму со снисходительной улыбкой. Растерялся мыслитель. И немудрено. Но я искренне надеялся, что когда он сядет за цифры и начнет выполнять все возложенные на него колоссальные задачи, эта старческая растерянность пропадет без следа, уступив место холодному рассудку.

— Что не так? — поинтересовался я.

— Простите, Ваше Императорское Величество, это я впечатлился так. Спаси Христос вас, и Пресвятую Богородицу, что спасла вас и Отечество наше, — сказал он и все же нашел выход.

Если сравнивать… Да, по сравнению со всеми теми людьми, которых я уже успел здесь встретить и прощупать — с тем же хитрым лисом Остерманом — разница была налицо.

Андрея Ивановича, конечно, можно было бы выучить азам современной экономики быстрее, чем других, благо мозг у него работал как часы. Но Посошков… Посошков уже понимал, о чем я говорю. Он чувствовал экономику кончиками пальцев.

Наверняка сейчас, по пути домой, он будет лихорадочно пересматривать многие свои прежние постулаты. Впрочем, когда мы действительно засядем писать нашу совместную «брошюру» (а с моими амбициями это выльется в полновесную монографию по макроэкономике), он почерпнет для себя еще больше. А потом передаст эти знания ученикам.

Какое же это невероятное, пьянящее чувство — когда тебе не нужно долго и мучительно разжевывать собеседнику прописные истины. Когда ум человека уже заточен на определенную науку и жадно впитывает новшества.

Едва тяжелая дверь за стариком окончательно закрылась, из-за ширмы в углу кабинета послышался легкий шорох шелка. Вышла Маша и тут же, уже по-свойски подошла ко мне.

— Что скажешь? — спросил я, обнимая за тонкую талию и целуя в теплую макушку самую красивую женщину Российской империи, неслышно подошедшую ко мне со спины.

Вновь, как и во время прошлых важных аудиенций, я попросил Машу побыть за ширмой и послушать наш разговор. У нее был поразительный дар. Наблюдая за человеком со стороны, оставаясь невидимой, она подмечала такие детали, которые ускользали от меня.

То ли это был природный талант тонкого психолога, то ли знаменитая женская интуиция, а может, и сама жизнь последних лет в том ядовитом придворном серпентарии, где ей пришлось выживать, научила ее безошибочно читать людей.

Так или иначе, Мария часто подсказывала мне, что на самом деле скрывается за маской очередного визитера. И это было бесценно, ибо я, особенно когда садился на своего любимого конька и начинал рассуждать об экономике, часто забывался и мог банально не уловить истинных интонаций, хитрости или искренности собеседника.

Мария грациозно выскользнула из моих объятий, обошла меня и заглянула в глаза. В ее бездонных темных очах плясали веселые искорки.

— Жаль, что староват Посошков, — лукаво улыбнулась она, поправляя выбившийся локон. — А то уж точно глаз бы на него положила. Умен он. Не так, как ты, государь, но умен зело. И обижен крепко. Но нынче… нынче он из кожи вон вылезет, только бы сделать тебе приятное и доверие оправдать. Он теперь твой, Петр. Со всеми потрохами.

Я усмехнулся, притягивая ее обратно к себе.

Мы стали с ней очень близки. Нет, до непосредственного плотского соития дело пока так и не дошло. Но когда два обнаженных человека часами лежат рядом, касаясь друг друга горячей кожей, и смотрят в глаза… Правда, должен признаться, мои глаза то и дело предательски скользили всё ниже и ниже, изучая безупречные изгибы ее тела, но ловушки бездонных темных очей молдавской княжны раз за разом подсаживали меня на свой гипнотический крючок, заставляя возвращать взгляд к ее лицу.

Можно смело сказать, что мы стали достаточно близки, чтобы считаться любовниками. Такими, знаете ли… раббинг. Но я был неумолим к самому себе. Если я дал слово, что как минимум еще две недели воздержусь от любых резких и активных телодвижений в отношении своей едва заживающей мочеполовой системы, значит, так оно и будет. Тело Петра Первого не простит мне минутного сладострастия, если оно обернется рецидивом болезни.

К слову о лечении. Я до сих пор до конца не понимал механизма, но моя авантюра сработала! Кроме того, что я буквально под страхом плахи заставил Блюментроста добавить в мою лечебную мазь зеленую плесень с залежалого хлеба (примитивный, первобытный пенициллин, черт бы его побрал!), выздоровление действительно пошло ударными темпами.

Мы перетирали в мелкую пыль малиновые косточки, добавляли их в уже имеющуюся смягчающую мазь, туда же щедро замешивали хлебную плесень — и мне становилось лучше. Тяжелое воспаление спадало, боль при мочеиспускании уже не заставляла меня скрежетать зубами, а жар отступил. Может быть, мы с лейб-медиком нащупали и не панацею, но по крайней мере создали антибактериальную мазь, которая работала в разы эффективнее всех этих средневековых припарок из толченых шпанских мушек.

Я осторожно провел ладонью по гладкой щеке Марии. Жизнь налаживалась. Власть крепла, экономика получала шанс на возрождение, а тело медленно, но верно отказывалось умирать.

— Тебе помогает же та мазь? — вот так завуалированно Маша спросила: «Когда уже?».

— Пока не ясно до конца. Нужны испытания, — задумчиво проговорил я, медленно поглаживая ее по теплому, шелковистому плечу. — Много испытаний, скрупулезный сбор статистики, вычисления. Вообще, России жизненно необходимо много математиков. Чтобы помогать и в медицине, и в баллистике, и в экономике. Я искренне считаю, что холодные математические подходы и смешанная — рыночная и административная — система хозяйствования есть залог большого, даже великого успеха.

Мария чуть приподнялась на локте, заглядывая мне в лицо. В ее темных глазах отражалось пламя свечей.

— Половину из того, что ты сейчас сказал, государь, я не поняла, — призналась она с легкой, обезоруживающей улыбкой. — Но я хочу учиться…

— Чуть позже, скоро ты поедешь, Маша, в Италию. А потом — в Голландию, — произнес я ровным тоном.

Сказал — и словно сам себя серпом рубанул по самому месту. И, слава Богу, не по тому месту, что в паху, а по самому сердцу.

Можно сколько угодно врать самому себе, строить из себя циничного пришельца из будущего, но эта женщина уже влюбила меня в себя. Да и сам Петр Алексеевич, чья память и эмоции смешались с моими, все же относился к ней далеко не безразлично.

Я всё время искал какой-то подвох: думал, не замылился ли у меня глаз, не изголодался ли я по женской ласке в этом больном теле? Не подпускаю ли к себе змею и не кликаю ли я ненужные проблемы. Но нет. Я искренне считал, что Мария Дмитриевна Кантемир — самая красивая женщина Российской империи нынешнего, а может, и всего восемнадцатого столетия. И что она может быть соратницей.

Конечно, я никогда не скажу этого вслух своей дочери, Лизке, но объективно — Кантемир куда как интереснее, тоньше и красивее, чем будущая императрица Елизавета Петровна с ее тяжеловатой красотой. Пора было просто признаться себе: я к ней привязался. Очень сильно.

Но с другой стороны… Государство не ждет.

— Никто, как я думаю, кроме тебя, не справится с тем важнейшим делом, что я задумал, — продолжил я, глядя в потолок, украшенный лепниной. — Россия должна скупить многие предметы искусства. В помощь тебе я дам толковых людей, художников, оценщиков, надежную охрану и большие аккредитивы. Вы поедете вместе. Ты должна будешь привезти много интересных картин. Некоторые из них я тебе даже назову поименно — чтобы ты их нашла и выкупила за любые деньги. А еще ты привезешь сюда хороших мастеров. Из таких, знаешь, чтобы они еще и в химии сведущи были. Хотя любой настоящий художник, который сам себе краски растирает — уже немного алхимик. Мне нужны бумажные мастера, лучшие в Европе.