Смоленское лето (СИ). Страница 31

Я заметил, не подал виду. Котов тоже заметил.

— Морозов учится через стенку, — сказал Котов тихо.

— Учится.

— Хорошо ему. У него уже три учителя.

— Не три. Один — Жорка, второй — ты, третий — Прокопенко. Я его учитель только если завтра он у меня в правом крыле.

— Будет.

— Может.

Четвёрка вернулась к десяти. Все четверо. Беляев первый, Павлюченко за ним, Жорка третий, Филиппов последний. У Жорки в плоскости была дырка от зенитки — небольшая, на ладонь, по бокам несколько мелких. Прокопенко через две минуты после посадки уже был у его машины. Я стоял у семёрки, не подходил.

Котов ушёл к двадцать второй — он у неё с утра был свой запасной командир, это была его машина в любом случае.

Жорка слез на крыло, спустился. Прошёл мимо меня. Сказал коротко:

— Хорошо, Лёш. У них там за лесом тыловая база. Завтра, может, нас всех туда поднимут.

— Может.

— Угу.

И пошёл к землянке. Не смотрел на ящик, на котором мы с Котовым только что рисовали. Не его дело — у него своя школа была, в воздухе.

Вечер первого числа Беляев провёл в штабной палатке с Кожуховским. Они там были долго — часа три. Я знал, потому что лампу через стенку у них выключили только в десятом часу.

В землянке Беляев пришёл к нам в одиннадцать, без планшета, с одной картой в руке.

— Завтра — большая работа. Восьмёрка. Аэродром подскока «лаптёжников» в сорока километрах западнее линии. Прикрытие — четвёрка. Я веду группу. Соколов с Котовым — правый фланг. Подъём в шесть. Сейчас спать.

Не сел. Не объяснял. Пошёл к своему столу, разложил карту, сел над ней. Будет смотреть до полуночи, я знал это уже.

Мы легли.

Я не спал минут двадцать. Слышал, как Котов на соседних нарах ворочается. Жорка дышал ровно — он-то сегодня летал, ему сон шёл естественно. Котов завтра летал в первый раз большой работой и не мог заснуть.

— Колька.

— Что.

— Спи.

— Угу.

Через десять минут он заснул.

Второго августа Беляев на инструктаже стоял у карты дольше обычного.

— Аэродром подскока, — сказал он, ткнув карандашом. — Километров сорок западнее линии фронта. У них там «лаптёжники» в линию, штук пятнадцать, заправляются к утренней работе. Полоса грунтовая, ангаров нет. По периметру зенитки — лёгкая, средняя.

Карандаш сместился чуть в сторону.

— И вот здесь, ближе, — истребительная полоса. «Мессеры» поднимутся минут за двенадцать. Прикрытие у нас есть, но мало. Четвёрка. Если зайдут — мы вниз всей группой. Никто не геройствует. Понял, кто меня услышал?

Никто не ответил вслух. Беляев это и считал ответом.

Состав: восьмёрка штурмовиков — четвёрка 1-й и четвёрка 3-й. Ведущий группы — Беляев. Пара Соколов–Котов — правый фланг, ближе к опушке.

Перед взлётом я подошёл к семёрке.

Прокопенко стоял у крыла с тряпкой в кулаке, не вытирал — просто держал.

— Старшина.

— Командир.

— До вечера.

— До вечера.

Он перекрестился у бедра. Я не подал виду, забрался в кабину.

Котов стоял у двадцать второй, шлемофон на сгибе локтя, пилотка под пагон. Я махнул ему через стекло — он махнул в ответ. И уже из кабины, через раскрытый фонарь, крикнул:

— Лёш!

— Что?

— Повязку сняли — а чешется хуже, чем с повязкой.

И заулыбался виновато: вот, мол, рассказываю ерунду перед взлётом.

Я кивнул. Закрыл фонарь.

Подъём.

Семёрка пошла тяжело — заплатки на крыле забирали сколько-то от обтекания, и я знал это, и тянул дольше обычного. Котов сзади-справа поднялся ровно. На первых ста метрах он чуть отстал — потом подтянул.

Полтора часа над лесом — на шестистах. Сухо, ясно, видимость такая, что под крылом в дымке угадывались очертания деревень в двадцати километрах. Эфир работал. Прикрытие шло выше, на восьмистах; у них была своя четвёрка, свои позывные, свои короткие переклички — мы их слушали в полуха.

Котов в правом крыле, в полусотне метров. Заход на цель я начал размечать в голове ещё на подходе. Лес заканчивался, шла луговина, потом — серая полоса грунта с самолётами в линию. «Юнкерсы» стояли неудобно для нас — носами на запад, пушками не достать с первого захода, но эрэсы по линии сядут. Зенитки — слева у леса и справа за капонирами.

— На цели, — сказал Беляев в эфир.

Зенитки открыли раньше, чем мы дошли до края поля. Серые шарики разрывов поползли левее группы; одна спарка трассой прошла под носом первой пары. Я довёл угол. Тридцать.

Эрэсы.

Котов справа — почти одновременно со мной. Под крылом полыхнуло двумя — у меня по линии, у него ближе к капонирам. Крайний «юнкерс» завалился, второй задымил, третий пошёл хвостом вверх. У Котова в стороне капонира поднялся столб с белой шапкой — топливо. Бочка или машина, я не разобрал.

ШВАК короткой по нижним. Отдача в плечо привычная. Левая ШВАК прошла чисто — пятый вылет подряд Прокопенко выигрывал у её дурного нрава.

На выходе перегрузка вдавила в кресло. Кровь от глаз отошла, как полагалось. Я тянул на разворот, влево, низко, чтобы дать второй заход с другого края поля.

И в эту секунду сверху, из шлемофона, чужой голос:

— Группа Беляева. «Мессеры» сверху. Четыре. Шесть.

Это был наш командир прикрытия. Голос ровный — но это был тот ровный голос, который у истребителя означает, что он уже занят.

— Все вниз, — сказал Беляев, не дожидаясь второй фразы. — К земле. Все вниз.

Я успел подумать одно: что от истребительной полосы они подошли быстрее, чем Беляев утром на инструктаже сказал, — двенадцати минут не было. Потом перестал думать.

Я нырнул.

Шестьдесят метров. Сорок. На тридцати — лес впереди. Ушёл правее, чтобы не ткнуться. Котов справа — был. Я видел его правое крыло на пятидесяти, чуть позади.

И тут — слева.

Тонкая трасса прошла перед моим носом — не моя, не наша. Я качнулся на инстинкте, ушёл правее, потерял на секунду лес из поля зрения, потом нашёл — и обернулся.

Справа было пусто.

Не «отстал» пусто, не «оторвался на пятьдесят метров» пусто. А такое пусто, как будто там никогда никого и не было.

Колька Котов держал правое крыло Соколова у самой земли.

Хвост семёрки впереди-слева, лес под брюхом, плечо саднит под гимнастёркой. Эрэсы он положил, как командир показывал на ящике: тридцать, дым режешь. У капонира рвануло белым.

В шлемофоне треснуло, чужой голос сказал что-то про четыре и шесть. Колька понял только, что Беляев сказал «вниз», и пошёл вниз.

Семёрка ушла левее. Колька на секунду потерял её на фоне дыма.

Хотел сказать в эфир: «Лёш, где ты», — открыл рот, вдохнул.

Слева сверху ударило оранжевым.

Жар. Крен.

— Котов! — крикнул я в эфир. — Двадцать второй, ответь!

Треск.

— Двадцать второй! Колька!

Через две секунды — чужой голос, спокойный:

— Правый крайний штурмовик вниз пошёл. С дымом.

Я обернулся через плечо.

Над лесом, метрах в трёхстах за моей хвостовой кромкой, медленно поднимался чёрный столб. Не серый, как от зенитки, не белый, как от топлива — чёрный, плотный, поднимающийся с одной точки в кронах сосен.

Парашюта над лесом не было.

Я смотрел секунду. Может быть, две. Машина шла на тридцати, в лес врезаться было проще простого, и я тянул её левой рукой на штурвале, а правая лежала на ручке тяги, и обе руки делали что-то без меня.

— Соколов. Домой.

Это был Беляев.

— Соколов! — повторил он. — Слышишь меня?

— Слышу.

Я довернул на восток.

Дальше всё было автоматом. Тело пилота — то самое, чужое, которому я научился доверять за месяц, — само держало курс, само работало триммером, само контролировало масло и обороты. Группа впереди шла семёркой, машины Беляева я видел в трёхстах. Внутри не осталось ничего, кроме рук на управлении.

Через двадцать минут лес начал редеть, открылся знакомый поворот реки. Дома.

Я считал в голове машины впереди — раз, два, три, четыре, пять, шесть. Шесть. Должно было быть восемь. Одна — Котов. Вторая — кто? В строю я не видел ни одной из 3-й эскадрильи. Может быть, рассыпались на обратном пути и идут поодиночке. Может быть, нет.