Она была... Я все равно любил!. Страница 6

— Айза, это тебе, — сказал я и вложил в её руки букет роз, как будто вручал не цветы, а часть себя.

— Какие они… красивые, — тихо сказала она, чуть прижимая лепестки к груди. — Мне ещё ни один мужчина не дарил цветов.

Мне показалось, что на её глазах блеснули слёзы — или это просто таял снег на ресницах, отражаясь в свете фонаря. Я не решился спросить. Ночь уже плотно легла на город, и казалось, что всё вокруг стало чуть тише, как будто мир приглушает звуки, чтобы не мешать нам.

Я взял Айзу за руку, и мы пошли прогуляться до памятника Пушкина, который стоял в том же районе, что и мой дом. Пока мы шли, моё сердце прыгало так, словно оно оказалось на мягком батуте — то вверх, то назад, то вообще застревало где‑то в горле. Я не понимал, что происходит: я был счастлив, но в то же время ощущал в себе странное напряжение, как будто где‑то глубоко внутри что‑то уже начало меняться. «Интересно, как там Вовчик?» — мелькнула мысль, но я не хотел её углублять.

Крыши домов сменялись одна другой, один парк мягко перетекал в следующий. В одном из них и стоял памятник А. С. Пушкину — великому писателю русской литературы, мастеру слова, к которому мне было, как говорится, до Луны. Я подошёл к основанию, по‑привычке проведя ладонью по холодному граниту, как будто хотел убедиться, что всё реальное и я на фоне стресса ничего себе не навыдумывал.

— Знай, я ещё никогда не встречал таких людей, как ты, — сказал я, чуть задирая взгляд на неё. — Мы знакомы всего один день, а я уже пережил столько… таких светлых эмоций. Давай обязательно встретим Новый год вместе. Зажжём свечи, посидим у ёлки, да ещё и поедем летом в деревню к бабушке и дедушке. Они так обрадуются, что у нас с тобой завязались отношения…

— Не думаю, что они будут рады, — тихо перебила Айза, чуть склонив голову, будто в словах «родители», «родня» было что‑то, к чему ей было не привыкать.

— Ой, ты не знаешь их, — засмеялся я. — Они бы сразу захотели нас поженить. Они так любят меня хвалить, расписывать, какой я умный, как у меня от невест отбоя нет… хотя я бы заметил, если бы хотя бы одна пришла.

Она чуть улыбнулась, и в её улыбке было и тепло, и чуть горькой усталости, как будто она уже слышала подобные слова, но когда-то очень давно.

— А ты? — спросила она. — Любил когда‑нибудь?

— Да, конечно, — ответил я, не задумываясь. — Их, своих родных, любил, и родителей, и ещё… я был влюблён в одну девушку. Но с ней мне было тяжело, не то что с тобой. Спасибо тебе, — добавил я и вдруг сам почувствовал, как эти слова стали чуть более осознанными, чем когда‑то.

И в этот момент случился наш первый поцелуй.

Он был таким горячим, как будто я вдруг укусил перец чили — сладкий, мягкий снаружи, но внутри острый, обжигающий, захватывающий дыхание. Её губы были тёплыми и чуть сухими, но от них так и хотелось загореться. Поцелуй длился всего пару секунд, но внутри меня он растянулся на минуты, как будто время решило остановиться, чтобы зафиксировать этот момент.

Я чуть отстранился, чуть запыхавшись, и посмотрел на неё, как будто впервые.

— А ты? — спросил я, всё ещё чувствуя мурашки. — Ты любила когда‑нибудь?

— Да, — неожиданно просто ответила она. — Это было очень давно, когда я была ещё совсем маленькой. Приезжий торговец привёз из Голландии мягкие игрушки, делал смешные выступления, показывал фокусы на улицах. Он заметил меня, взял с собой в свои поездки. Мы ездили на большой карете, показывали кукольные спектакли, и я… как будто стала частью того мира. А потом он назвал меня уродиной и бросил прямо на улице, посреди домов Италии.

Она говорила спокойно, как будто пересказывала чужую историю, но я чувствовал, как в её словах дрожит что‑то старое, давно зажившее, но не полностью.

— С тех пор я не испытывала ничего подобного, — тихо добавила она. — Ничего подобного… до сегодняшнего дня.

Мне стало тепло и приятно от этих слов, как будто я вдруг получил не только признание, но и доверие. Но тут же в голове заплясали острые вопросы: «Куклы, повозки, кареты, торговцы… кто же она такая?» Слова крутились, цеплялись друг за друга, и я не мог избавиться от ощущения, что её прошлое уходит куда‑то в сказку, в то место, где всё возможно, но ничему нельзя до конца доверять.

— А что насчёт твоих родителей, — прервала мои мысли Айза, как будто она чувствовала, что тема будет тяжёлой, но всё равно хотела знать. — Как они? С ними всё в порядке?

Моё сердце дрогнуло, но не от страсти, а от чего‑то старого, но всё ещё болезненного.

— К сожалению, — тихо начал я, глядя вниз, как будто витрина света под ногами могла что‑то уцепить, — уже два года мои родители считаются без вести пропавшими. Говорят, их последний раз видели в центре города. Потом… раз и они исчезли. Никто не видел, как они ушли, и никто не слышал, чтобы они где-то появлялись . Более того, больше я их не видел. И ничего не слышал.

Я замолчал, чувствуя, как возле нас тишина стала тяжелее, и ветер словно замолчал, пока я это говорил. Айза молчала, просто глядя на меня, и в этом молчании было не жалость, а какое‑то странное понимание — как будто она уже знала, как бывает тогда, когда люди исчезают, как будто для неё подобное — не новость, а часть той же сказки, из которой она пришла, если это можно назвать сказкой.

— Ты веришь, что они могут вернуться? — тихо спросила Айза, как будто спрашивать о чём‑то подобном было для неё привычным делом.

— Я не знаю, — честно ответил я. — Иногда в голове всплывает, что они просто уехали, что где‑то там, за пределами города, живут свою жизнь, а нечто, похожее на них, осталось в воспоминаниях. Но в другие моменты мне кажется, что их… просто не стало. Что они испарились, как дым.

Она слегка сжала мою руку, не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовал, как холод её ладони неожиданно смягчился.

— Люди не просто исчезают, — сказала она. — Обычно они куда‑то уходят. Даже если они не хотят, чтобы их видели.

— Ты говоришь, как будто видела такое, — усмехнулся я, но без шутки в голосе.

— Возможно, я и видела, — тихо ответила она, как будто произнесла нечто, на что сама не хотела отвечать.

Я посмотрел на неё в упор.

— Ты знаешь что‑то о моих родителях?

Она медленно покачала головой, но не с той уверенностью, с которой обычно говорят правду, а с той тяжестью, с которой стараются не говорить всего.

— Я не знаю, — ответила она. — Но… я чувствую, что их исчезновение не такое простое, как думают люди в городе.

— А что по твоему произошло? — спросил я, сам не зная, хочу ли я услышать ответ.

— Я не знаю, — повторила она, но в этот раз в её словах послышалась какая‑то странная надёжность, как будто она не сомневалась в этом «не знаю». — Иногда люди сами уходят туда, куда никому нельзя за ними. Они не просто в соседний город, не просто за границу. Они уходят… дальше, чем мы можем понять.