Приазовье (СИ). Страница 3

— Пятнадцать минут, — я показал завал своего барахла на столе, которое никак не успевал разобрать, — и приду.

Но Голик едва заметно покрутил головой, а потом мотнул ей в сторону — пойдем, выйдем, есть секретный разговор. Что он, что Лева Задов вид имели уставший, но чрезвычайно таинственный.

Пришлось развести перед Дундичем руками и отправиться за разведчиками-контрразведчиками опять же в комнатку Крата.

— Заговор у нас, — начал без предисловий Голик.

— Какой еще к чертям собачьим заговор? — взвыл я в сердцах.

— Агентов Центральной Рады.

Час от часу не легче…

— Давайте по порядку, рассказывайте.

— Показать бы надо, мы там несколько человек арестовали.

Гуляй-Поле село хоть и большое, тысяч на пятнадцать человек, но все присутственные места лепились поближе к Базарной площади и собору. Бывшая полиция, которую занимали Савва и милиционеры — тоже. Не из государственнических соображений, а просто там имелся телефон и холодная, куда время от времени брат сажал буйных или пьяных.

— Переродимся в угнетателей! — возмущался Крат, служивший у нас камертоном анархической идеи. — Вы эти властнические штучки бросайте!

— Та я хоч зараз кыну, — добродушно возражал Савва, — та що ты зробыш из такымы як Петро?

Петр, молотобоец в одной из кузниц, любил поддать и в таком состоянии все время искал, с кем бы померяться силами. А дрался грубо, как в тумане, несколько человек покалечил, за что еще при царе неоднократно сидел в кутузке. И никакие анархические проповеди на него не действовали. То есть когда трезвый — все отлично, а как выпьет — сливай воду. Так что убеждение моих товарищей, что стоит только отменить государство, распустить армию, полицию и закрыть тюрьмы, как немедленно процветет всеобщее счастье, я не очень-то разделял и потихонечку старался их от этой уверенности избавить. Вон, Савва уже проникся, да и все наши командиры тоже, бытие определило сознание. Разве что Крат и еще несколько десятков человек упирались.

За прутьями стальной решетки на деревянных нарах, укрывшись студенческой шинелью, спал человек.

— Вот, — показал на него Голик, будто это все объясняло.

— Вульфович, фронтовик из Александрова, говорит, что эсер-максималист, — поспешил добавить Задов.

— Очень интересно, но ничего непонятно.

— Ну, он принес записки на собрание фронтовиков, где агенты Рады нахваливали ее, призывали фронтовиков организоваться и взять власть в свои руки.

— Какие записки? — я все еще ни черта не понимал.

— Что существует некое богатое общество, которое, если фронтовики выполнят задуманное, будет регулярно оказывать им денежную помощь.

— А кто писал?

— Без подписи. Но есть некоторые мысли…

Изложить их Голик не успел — арестант завозился. Откинул шинель и сел на нарах, глядя на нас мутными со сна глазами. Но буквально через секунду встряхнулся, подскочил к решетке и вцепился пальцами в прутья:

— Я протестутю! Вы не имеете права! Я обращусь в Гуляй-Польскую группу анархо-коммунистов! Вы вообще кто?

— Вы, гражданин Вульфович, не шумите, — строго заметил ему Задов. — Это вот товарищ Махно, председатель Совета, это товарищ Голик из милиции, я Лев Задов. Вы арестованы до выяснения от кого вы получали анонимные записки, которые зачитывали на собрании фронтовиков.

Вульфович заметался взглядом с Левы на меня, с меня на Голика и поплыл:

— Меня попросили…

— Кто?

Вульфович посмотрел в угол камеры, в другой, на пол, а потом тихо, совсем под нос, сказал:

— Наум Альтгаузен.

— Который постоялый двор держит?

— Да…

— Лева, быстро бойцов за ним, ведите сюда.

Альтгаузена привели тут же — его «гостиница» располагалась всего лишь через одну улицу. Рослый солидный мужик в сапогах, седоватый — если бы не кипа, в жизни не скажешь, что еврей. Тем более, Наум в молодости служил в Мариупольских гусарах и на всю жизнь сохранил выправку.

— Рассказывайте, гражданин Альтгаузен.

— Что именно вас интересует, гражданин Махно?

Времени ходить вокруг да около совсем не было, пришлось в лоб:

— Про денежную помощь фронтовикам, если они возьмут власть. И учтите, я с вами возиться не намерен, соберем сход, пусть он вас с Вульфовичем судит.

Желваки на его скулах напряглись — у любого богатого человека куча недоброжелателей, они наверняка сумеют убедить сход в вине подсудимого, даже если ее и не было.

— Я все объясню. Вы же понимаете, что сюда придут немцы?

— Мы-то понимаем, — сел напротив и выставил на стол свои немаленькие кулаки Задов, — а вы не уводите в сторону, говорите по делу,

— Так я по делу! Если придут немцы, то с ними придут украинские власти! А вы же знаете, как они относятся к евреям!

— Боитесь, значит?

— А как же! Вот мы и хотели соломки подстелить, чтобы…

— Вроде как за украинскую власть боролись, — хмыкнул Голик.

— Ну да! Поймите, граждане, какой еврей будет против свободы? Тут нет ничего такого, что вредило бы революции! Скорее это повредит нашему обществу, потому что эти деньги должно выплатить из нашего кармана.

— Свои жизни нашими выкупить решили, да? — набычился Задов и добавил пару слов на идиш.

Альтгаузен побледнел.

— С кем договаривались? — давил Голик.

— Виногродский, Соловей, Щаденко… — назвал Альтгаузен заводил гуляй-польских самостийников.

— Пишите все в подробностях, — я сунул ему бумагу и карандаш, а сам встал: — Часового к нему, а мы пошли.

Все трое поименованных жили тоже недалеко, потому арестовать их решили сами, для скорости — а то люди все в разгоне, все заняты, пока до Совета, пока решение проголосуют, да еще наверняка лишние дела навалятся, лучше так. Дернули с собой трех «милиционеров» и побежали.

Щаденко увидел нас в окно, сообразил, что дело худо и начал стрелять.

Дзынькнуло стекло в хате напротив, залаял кобель, хлопчики-милиционеры попрятались в канаву.

— Я те щаз постреляю! — заорал из-за угла Задов. — Я те щаз в дом бомбу кину!

Щаденко затих.

— Бросай пистолю в окно и выходи с поднятыми руками!

— А вы мене застрелыте!

— Хотели бы убить, дали бы по хате из кулемета! Выходи, не зли меня!

Из окошка вылетел плоский браунинг и шлепнулся на вытоптанную землю перед домом, подняв небольшое облачко пыли.

Щаденко ничего скрывать не стал — да, заговор. Да, исполнители — еврейская рота, командует Шнейдер. Да, ее убедили через уважаемых членов общины. Арестуют всех по списку — кого в Совете застанут, кого по домам. Выступление назначено сегодня на семь вечера.

Голик машинально вытащил часы на цепочке — пять. У нас оставалось два часа, и мы припустили к Соловью, жившему через три дома.

Его, перепуганного стрельбой у соседа, взяли тихо-мирно, он сразу понурился, и два бойца повели его с Щаденко в участок.

Виногродский спокойно впустил нас в дом, где его как подменили: начал скандалить и орать, прикрываясь женой, стариками-родителями и семерыми детьми, я никак не мог его угомонить. Выходить он отказывался — цеплялся за стол, кровать, другую мебель, вставал крабом в дверях и так до тех пор, пока Задов не пристукнул его кулаком по макушке.

Виногродский обмяк и дал выволочь себя на улицу, где уже собралась немалая куча зевак. Он висел у нас на руках, пока мы шли к участку, еле-еле перебирал ногами и злобно бормотал:

— Ничого, ничого, вам всэ одно кинець.

— Чего это? — хохотнул Задов.

— А того. Ваших у Совети, мабуть, вже заарештувалы.

— Так в семь же вечера!

Виногродский осклабился:

— Це для видводу очей, насправди о пьятий годыне. Так що ведить мене, ведить, там мисцямы поминяемось.

Твою мать… Там же в Совете — Татьяна!

— Стой! Стой! — раздалось от Базарной.

Я поднял глаза — нам навстречу по улице бежали, поднимая пыль, бойцы еврейской роты.

Ледяной поход

Апрель 1918, Кубанская область

Страшные полтора месяца «армия» в несколько тысяч человек с обозами беженцев пробивалась от Ростова, с боями и переправами. Чем меньше верст оставалось до Екатеринодара, тем упорнее сопротивлялись красные.