Приазовье (СИ). Страница 13

На степном проселке верстах в десяти от Чаплино съезжали на обочину телеги.

Много телег — как бы не полсотни.

Мужики спрыгивали на землю, потягивались, разминаясь после дороги, осматривали лошадей и повозки, все ли в порядке. Убедившись, что все путем, приматывали поводья к передкам и оглоблям, надевали лошадям торбы с овсом, сходились кучками подымить и поговорить.

Солидный дядька с пышными черными усами повернулся к соседу:

— Гэй, Мирон, не знаешь, чого нас позвали?

Спрошенный, долговязый и полуседой, залез в карман подвернутых до середины икр штанов, выудил кисет и, сворачивая козью ножку из газеты, немногословно буркнул:

— Ни.

— Сказалы буты, лопаты та мишкы взяты, — подошел суетливый мужичок, все время поправляя то шляпу, то штаны, то ворот рубахи.

— Це мы, Опанас, и без тебя знаем.

Черноусый тоже скрутил цигарку, молча затянулся злым самосадом, выпустил дымок. Ржанула лошадь, переступила рыжими ногами, дернув телегу.

— А ну, не балуй! — осадил ее долговязый Мирон.

Суетливый снова забормотал, топоча босыми ногами теплую дорожную пыль:

— Що ж так не вчасно, лито, найгарячиша робота! А мы тут стоимо, чекаемо невидомо чого…

Черноусый пожал плечами:

— Серьезные люди просили, надо уважить.

— Це само собою, але хотилося б розумиты…

Мимо пробегал молодой хлопец, посланец тех самых «серьезных людей»:

— Скоро все поймете, дядьки! Немножко подождать осталось!

— А чого ж не одразу сказаты? — не удержался и бросил ему вслед Опанас.

Но хлопца и след простыл — он бежал вдоль телег дальше, подбадривая собравшихся.

— Смотри-ка, — черноусый ткнул в сторону Чаплино.

Далеко-далеко, где железная дорога делала первый поворот, поднимался едва заметный столб паровозного дыма.

— Что за поезд, — он поглядел на солнце и прикинул время. — Вне расписания, что ли?

— Хлиб вывозять, щоб им повылазыло! — сплюнул на обочину Опанас.

— У нас у Павловке выгребли усе пид рек-ви-зи-ции, — зло выговорил трудное слово Мирон, — до зернятка. Как до урожая дотянем, невидомо.

— Да сейчас-то ладно, греча поспеет, озимь, выдюжим. А вот если они так осенью?

Мужики посмурнели.

Немец, хоть он и австриец, сила обстоятельная и непреклонная, кое-кому довелось уже отведать батогов, когда попытались воспротивиться и не отдать назначенное уездным старостой по разнарядке.

Ветерок донес издалека посвист поезда.

— Ходко идет, почитай, как курьерский, — опустил руку от глаз черноусый.

— Торопятся, — буркнул Мирон, — щоб им повылазило.

За поездом, кроме мужиков, наблюдали и мы, сотня бойцов при двух взятых в Покровском австрийских пулеметах «шварцлозе» и пяти «люйсах», лежа в узкой полоске нечастых кустов, метрах в ста от крутого поворота железной дороги.

Хлопцы нервно чесались, проверяли винтовки, но закуривать остерегались — лично обещал за курение в засаде отвинтить голову и сказать, что так и было. Меня тоже потряхивало, и я уже в пятый или шестой раз докопался к Лютому:

— Все выдернули, точно?

Сидор только тяжело вздохнул, уткнулся носом в землю и тихонечко завыл.

— Все, все, я проверил, — вступился Белаш. — На двести шагов ни одного костыля, выдернули и рядом положили.

Но меня все равно не отпускало:

— Надо было на триста, вдруг не хватит…

— Уймись, Нестор. Липский говорил, что и ста шагов за глаза.

Паровоз выкатил состав на последний прямой участок перед поворотом, свистнул еще раз и наддал ходу. Лютый зачарованно привстал на руках…

— Да ляг ты! — неожиданно треснул его по спине Белаш. — Не торчи башкой!

Лютый обиженно завозился, укладываясь в траве.

Вот паровоз в густых усах пара вошел в поворот…

Первый вагон миновал воткнутую вешку…

Второй…

Третий…

Черт, неужели не сработает???

Я чуть было не врезал с досады по земле кулаком, но тут паровоз накренился… Вагоны медленно и величественно клонились на бок, сильнее, сильнее — и завалились.

С жутким грохотом слетел под невысокий откос паровоз, три первых вагона упали на бок и скользили по инерции. Трещали доски, визжало железо, звонко лопнула сцепка, гнусно скрежетал тормоз.

Заорали на немецком и еще вроде бы на каком-то славянском языке, с площадок на нашу, безопасную от падения сторону, прыгали уцелевшие солдаты в серых швейковских кепках.

Я зачарованно наблюдал за процессом и едва не проворонил момент, но вовремя очухался и заорал:

— Огонь!

Взревели станкачи, бахнул первый винтовочный залп. Еще несколько пулеметных строчек — и все.

За версту от побоища, с другой стороны путей, возчики, сбившиеся в одну большую кучу, при первых выстрелах вздрогнули, но тут же присели — и не зря, над головами засвистели шальные пули.

— Ложись, братцы, ложись! — заполошно проорал черноусый. — Не дай бог зацепит!

— Так лошичка! — застонал Мирон. — Вдруг убьют!

— А так тебя, дурака, убьют! — черноусый успел ухватить долговязого и затащил под телегу.

Стрельба быстро стихла, но возчики еще долго боялись высунутся, наконец, помаленьку выбрались и прислушались. Последним вылез суетливый Опанас:

— Я чоловик хоробрый, та даремно жывот покладаты не люблю. От и припав до земли та чекав, що дали буде. Ледве чого, я б на животи до самого Ялдырова хутора б поповз.

Но заслышав дробный и быстро приближающийся стук копыт, чуть было не залез обратно — от поворота дороги во весь опор мчался всадник.

— Кто там верхи бегит?

Но конник, не похожий ни на австрийца, ни на вартового, осадил коня у первой телеги и заорал:

— Э-ге-гей! Давайте швыдко!

Вдоль телег побежал давешний хлопец:

— Давайте, дядьки, не спите, гоните к железке!

— Навищо, бисов сын? — рявкнул долговязый Мирон.

И всадник, и хлопец аж обмерли и посмотрели на него, как на последнего дурака:

— Там хлиб! Батько Махно наказав усе зерно забраты!

— Хлеб? — загомонили возчики. — Чув, Мирон? Хлиб! Тамо зерно! Погоняй!

Мужики отвязывали поводья, тянули ржущих лошадей, разворачивая повозки, вскакивали в них на ходу. Впереди всех, по-тавричански стоя в телеге, нахлестывал пару коней Опанас.

С грохотом колес, со свистом и криками поднятая туча пыли приближалась к нам и к сошедшему с рельс поезду, к его лежавшим на боку и оставшихся стоять вагонам.

У паровоза кочегар бинтовал разорванным на полосы исподним голову обалдевшему машинисту, поглядывая на безжизненно застывшее в пяти шагах тело помощника — его при падении выбросило из тендера и убило при ударе об землю.

Бойцы обдирали трофеи — мы перестреляли четыре десятка сопровождающих, не дав им сообразить и как следует выстроить оборону. Даже успей австрияки залечь, «манлихеры» против семи пулеметов не вытянули бы.

Я прошелся вдоль состава, разглядывая разбитые и целые вагоны, россыпи золотого зерна и разбросанные тут и там тела. Наклонился, подобрал кепи, которое мои давние друзья-реконструкторы называли «гансовкой», ковырнул пальцем латунную кокарду с буквами FJI. Странно, дедунюшка Франц-Иосиф уже года полтора как помер, а кокарды до сих пор не сменили. Хотя у Кайзеровской и Королевской армии наверняка хватало забот поважнее.

Солдат лежал, неестественно вывернув руки, как брошенная и сломанная деревянная игрушка. Две дырки на спине и отстреленная погонная пуговица — резануло пулеметом. Вспомнил рассказы Гашека про австрийскую форму, посмотрел вплотную — точно, на правом плече под погоном валик, чтобы ружейный ремень не соскальзывал, а левый погон раза в два длиннее привычного, чтобы при необходимости пристегивать шинельную скатку. Разумно, да повстанцам такое без надобности — это в строю на параде важно, чтобы все под одним углом, а нам до парадов еще дожить надо.

Когда я проходил мимо, машинист поднял бинтованную голову и горько спросил:

— Что ж вы, люди, робите? Миколу убили, добрый хлопец был, жениться думал…

В груди защемило. Попутные жертвы неизбежны, но такое хорошо осознавать издалека, в тиши кабинетов, а не вот так, лицом к лицу с горем.