Приазовье (СИ). Страница 11

На выгоне дудел микро-оркестр — туба, барабан, труба и почему-то аккордеон. Под мелодию, в которой с некоторым трудом угадывался штраусовский «Марш Радецкого», сотни две или три распаренных солдат топали, поворачивались и перестраивались, повинусяь окрикам толстого капитана, не слезавшего с лошади. И без того серая форма и кепи покрывались еще более серой пылью, взбитой ногами. Лошадь капитана крутила головой и чихала, лица солдат счастьем не светились.

— Помнишь, Виктор, что я тебе говорил? Боец должен быть ежечасно занят.

— Це тупая муштра, толку от нее…

— Это верно, панам офицерам австрийским невыгодно каждого учить, и тем более никто не будет с солдатам объяснять про анархию.

Белаш надул щеки, сдерживая смех — видимо, представил анархическую пропаганду в рядах Кайзеровской и Королевской армии. А чего ее представлять, если у нас целый Гашек был?

По возвращении на базарную площадь я заметил, что несколько на отшибе, там, куда реже заглядывают патрули австрийцев, тихонечко барыжат военным имущество, причем не только русским. Поглядывая по сторонам, ушлые мужички предлагали солдатские одеяла, ранцы, шинели — не иначе, уже наладили каналы к профессионально вороватым интендантам. Больше всего покупатели интересовались длинными, хорошей стали штыками — колоть скотину лучше не придумаешь.

Пока мы разглядывали подбитые железом ботинки, продавец понизил голос:

— Патроны не нужны?

Впрочем, он тут же ловко накрыл торчащие из-под холстины ботинки и одним движением ловко опрокинул на нее кучу мелкого барахла — винтиков, пружинок, гирь для часов…

Его поведение стало понятно в ту же секунду, как за спинами раздалось:

— Halt!

Мы обернулись — три патрульных, офицер и переводчик из местных в рубахе, вышитой красными узорами.

— Где третий? — настороженно спросил он. — Вас трое было, где он?

Лютый, действительно, куда-то испарился, когда мы возвращались с выгона, так что мы с Белашом только пожали плечами. Офицер затребовал документы, мы сунули свои бумаги. Переводчик развернул мой бланк и вчитался — Константин Иванович Андреев, из мещан, уроженец Суздаля Владимирской губернии, учитель…

— Понаехали, — сквозь зубы процедил переводчик.

— Wer ist das? — нетерпеливо притопнул офицер.

Переводчик раскрыл было рот, но я напряг все невеликие знания немецкого и опередил:

— Их бин эээ… леререн, учитель, ан дер шуле.

— Lehrer?

— Я, я, — и прикусил язык, чуть было по инерции не ляпнув «Фольксваген».

— Какой школы? — влез переводчик.

Великомихайловку я называть не решился — слишком близко, этот въедливый типок здешний, а местная интеллигенция наперечет, вполне мог знать.

— Новоселка, под Мелитополем, — отбил Белаш, тоже имевший учительские документы. — К родне приехали, в Дибривку.

Офицер выслушал подручного, свернул документы и чуть ли не бросил их Белашу, затем небрежно взмахнул рукой «За мной!», развернулся и пошел. Недовольный переводчик засеменил следом, подозрительно на нас оглядываясь.

— Отвык я от подпольной работы, — шепнул Белаш, — руки трясутся.

— А у меня колени, пошли в шинок, сядем, заодно и поедим.

Лютый, словно наблюдал за нами, появился, стоило мне взяться за ручку двери в кабак. Перекусив, мы еще раз обошли село, подмечая дома, в которых расположились австрийцы, по каким маршрутам и как часто ходят их патрули, где встали ротные кухни и так далее.

И в моей голове на план села наложилось читанное про Махно.

С мая в губернию понемногу возвращались первые робкие помещики, но их уверенность росла и прямо-таки подскочила с организацией гетманом «Державной варты». Всю городскую и уездную милицию УНР переименовали, начальниками поставили бывших офицеров или полицейских, все подчинили губернским старостам, как назвали губернаторов. Появилась и новые звания — роевый-чотовый-бунчужный-значковый с новыми погонами, в которых поначалу путались все, даже наиболее свидомые гетманцы.

Но вартой гетман (или кто у него там в министрах) занимался серьезно — ее пополняли людьми, оружием, создавали структуру. Чем сильней становилась варта, тем уверенней вели себя землевладельцы, а действия все больше отдавали попытками провернуть фарш обратно.

Алексеенко, Милашевский, Пашкевич и десятки других вернулись в поместья, кое-где выгнав силой расположившиеся там коммуны. Мы-то своих наставляли уйти заранее, не доводить до конфликта со стрельбой, но сработало это не везде.

Помимо земли и усадеб новые-старые владельцы затребовали возврат инвентаря, и вот тут ждала настоящая засада: если барский дом или конюшню не увезешь, то сеялку-веялку — запросто, а более мелкий сельхозинструмент еще и спрятать можно так, что никто не найдет.

Помещики поумнее ограничились сбором того, что на поверхности, некоторые даже выкупали свое имущество, но большинство предпочло заняться силовым возмещением. И по селам прокатилась волна обысков, проведенная немецкими и австрийскими частями. Любви ни к панам, ни к оккупантам это не прибавило, наоборот, поднялось глухое пока ворчание.

На станции Гайчур, куда мы добрались в очередном разведвыходе, меня чуть не обнял кондратий. Мимо таблички «Зализнична варта» мы постарались прошмыгнуть незаметно, и это почти удалось, но дверь со скрипом распахнулась, в проеме возник вартовый и цапнул меня за плечо со словами «А ну стий, Нестор!»

Ох, как меня накрыло — если стражник назвал меня по имени, значит, опознал и сейчас нас будут вязать. Краем глаза проследив, как Лютый сунул руку в карман за пистолетом, я повернулся и чуть не заорал: меня держал Савва.

— Ты как здесь? — только и выдавил из себя. — Тебя же начальником милиции оставили…

— Перевелы служыты на зализныцю. Ходимо, випьемо и закусымо.

В небольшом пристанционном буфете с остатками прежней роскоши в виде одного из трех зеркал (второе сперли, третье раскололось от пули еще год назад) «пану вартовому» и нам подали пузатый чайник и чашки двух видов.

— Давай в подробностях. Почему не сообщил?

— Як ни? Передав, та тилькы звъязного хлопця в армію забрылы.

И он выдал все по новой — притихшие было после самосуда Лютого самостийники зашевелились, но до серьезных акций еще не сподобились. Зато потребовали сместить Савву с поста начальника милиции, как сотрудничавшего с Советами. Это совпадало с гетманской политикой — назначать командирами бывших офицеров, которых с каждым днем становилось все больше и больше.

— Ось мене и турнулы, — Савва хлебнул чайку и полез за кисетом.

— А откуда столько офицеров взяли?

— Та з Росии тикають.

При благосклонном отношении Скоропадского к «белой идее» на Украину из России бежали толпами, один только Киев принял несколько десятков тысяч офицеров, не считая Одессу, Харьков, Екатеринослав и прочие города и веси.

Вот их и пристраивали — кого в новую гетманскую армию (полученную методом переименования «украинизированных» частей старой императорской), кого в старосты, кого в державну варту и на другие должности.

— И как?

— Покы що ничого, терпымо. Тилькы мало хто украинською розмовляе.

Ну да — «Я ду́маю… дума́ю… думова́ю…» — как зло высмеивал Булгаков устами поручика Шервинского.

В общем, как ни просили за Савву селяне, упирая на «при нем порядок был, грабежей не было!», его спихнули и разжаловали даже не в наказные, а в рядовые вартовые. Совет и остатки ревкома, земельный комитет и все прочее полностью разогнали, не помиловав и профсоюзы. То есть официально, через указы в газетах, их не запрещали, но прижали вполне заметно.

— Понятно… Ну что же, на железной дороге нам глаза очень нужны, ты, главное, не теряйся, связного мы пришлем.

— Це добре, — мы хлопнули по рукам и разошлись.

Эх, хорошо в Дибровском лесу! Дубы — высаженные и природные в котловинах — осины, клены, ясени, на песчаных почвах сосна и белая акация, цветок эмиграции. Красота — сиди себе, охоться потихоньку да радуйся.

Но каждый день из леса выбирались хлопцы — кто в разведку, кто тайно проведать родных, кто найти подход к новоназначенным чиновникам и стражникам. Изредка приводили гостей, приносили новости. Дошла, наконец, весточка от Щуся — он с братишками ушел из Севастополя в Новороссийск на крейсере «Прут», бывшем турецком «Меджидие».