Главный подонок Академии (СИ). Страница 26

— Вы еще здесь? Не заметил, — бросаю небрежно и срываюсь на парковку.

Вечер, сука, поэзии!

Охрененно она «скучает» по Бессмертному — стоило мне перестать писать, Сафина быстро нашла замену для умных бесед.

Хорошо, что мне совершенно на это плевать.

В руках — руль, на спидометре — две сотни, а в голове на повторе любимые строки Сафиной:

24. Вну-чек

Илай Белорецкий

В поместье пребываю заполночь.

Шины тихо шуршат по насыпному гравию, а фары выхватывают из темноты пост охраны и массивные чугунные ворота, которые замыкаются за мной сразу, как я въезжаю на территорию.

Ступаю на землю, и туман под моими ботинками раскатывается в стороны. Молочная дымка висит здесь, сколько я себя помню. Она плотно покрывает клумбы с темными очертаниями роз и садовые деревья, из-за которых вырастает дом.

Его светлый фасад в обрамлении черепичной крыши — единственное, что четко различимо в отсутствии лунного света. Строгими линиями дом тянется вверх, широкие окна плотно затянуты шторами. Свет не горит, только пологие ступени крыльца холодно подсвечиваются настенными ночниками.

Это место пережило не одно поколение Белорецких. Стены с громоздкой лепниной видели многое, и это отражается на энергетике.

Одергиваю себя за словечки Сафиной: энергия, аура, таро… Бред.

Поднимаюсь по широкой лестнице, и дубовые двери отворяются сами — прислуга знала, что я вернусь поздно. Меня тихо приветствуют и так же тихо растворяются, когда я отказываюсь от позднего ужина.

Основная люстра выключена, и на деревянной мебели и полу гуляют блики зажженных свечей в металлических подсвечниках.

Мой взгляд скользит по паркету, поднимается вверх по резным перилам, ведущим на второй этаж, и упирается в тяжелые потолочные балки.

Я жду до боли родных звуков, и они не заставляют себя долго ждать.

С визгом, характерным для перевозбужденных хаски, ко мне несутся восемь лап. Их топот вместе со скрежетом когтей по полированному полу доносится из глубины второго этажа, где находятся наши с Гордеем спальни, и стремительно приближается к лестнице.

Присаживаюсь на корточки и наблюдаю звонко лающий и скулящий вихрь, который неуклюжим кубарем скатывается вниз и несется мне в распахнутые объятия. Только плевать они хотели.

Лохматые твари валят меня на задницу и со всей собачьей радостью лижут мое лицо.

— Псины безмозглые, — хватаю их за загривки и крепко прижимаю к себе. — Соскучились, гады?

Две пасти издают протяжные звуки, в красках сообщая о своих эмоциях.

— Пепел, ты потолстел? — ощупываю бока.

Пепел фыркает, отступает всеми четырьмя лапами и таращится на меня ярко-голубыми глазами. Лёд следует его примеру. Братья-волки всегда держатся вместе.

— Не смотрите на меня так, — говорю строго, отряхивая ноги от плотного слоя шерсти. — Завтра обоих гонять буду!

Собаки переглядываются и снова налетают на меня.

— Я уже весь воняю, — дразню их, отпихивая, чем раззадориваю еще больше.

— Илай? — вдруг раздается с лестницы. — Ты приехал.

Замолкаю и поднимаюсь на ноги.

Жестом показываю волкам успокоиться, и они прижимают неугомонные хвосты, нетерпеливо перебирая лапами.

Мама спускается и спешит оставить на моей щеке поцелуй, но, сообразив, что я весь измазан собачьей слюной, лишь мягко обнимает меня.

Маргарита Дмитриевна даже спросонья выглядит собранно: светло-русые волосы лежат в неизменном удлиненном каре волосок к волоску, серые глаза смотрят цепко. На лице практически нет следов возраста, как нет на нем и эмоций. Она одета в однотонные пижамные брюки и темно-красный кардиган на запах.

— Прости, что разбудил.

— К этому привыкаешь, — замечает она, с беззлобным упреком поглядывая на псов. — В последнее время они ведут себя отвратительно. Высыпаюсь только в командировках.

— Решим.

— Как, скажи-ка мне на милость? Вы с отцом в Альдемаре, я в разъездах, а домашний персонал не может бесконечно заниматься выгулом энергичных собак.

— Персонал для этого и существует.

— Твоим псам нужна круглосуточная сиделка.

— Нашим, — поправляю ее, глядя исподлобья. — Нашим псам.

— Вашим, — соглашается она.

Это наши с Гордеем собаки: Пепел — его, Лёд — мой. Точнее, теперь оба пса мои. Понадобилось время, чтобы Пепел признал меня хозяином, но нам удалось найти общий язык.

— Разберемся с этим…

— Ты, наверное, устал с дороги, я распоряжусь сделать тебе ванную, — мама касается моего плеча. — Завтра важный день.

— Обойдусь. Пойду спать. Эй, волки, наверх! — киваю головой, и два урагана стремглав взлетают по ступеням.

Поднимаюсь за ними и, не дойдя несколько ступеней, оборачиваюсь на стоящую посреди полутемного холла маму.

— Ты скучаешь по нему?

Ее профессиональное выражение лица еле заметно дергается:

— Каждую секунду, Илай, — говорит она тихо. — Я похоронила сына — не существует наказания страшнее. К счастью, у нас есть ты. Нам нужно быть сильными и двигаться дальше. Мы уже говорили об этом.

Не отвечаю. Ни словом, ни жестом. Не моргая, отвожу взгляд и вместе с псами скрываюсь в своей комнате.

Когда утром я спускаюсь к завтраку, отец с матерью уже ждут меня в малой трапезной за накрытым столом.

— Сегодня у нас важные гости, — по-деловому сообщает мама. — К вечеру прибудет семья Орловских, прокурор с женой и дочерью. Я попросила персонал подготовить спальни.

Киваю и принимаюсь за завтрак.

— Мой ассистент составил расписание твоего визита, — она протягивает мне узкую бумажку со списком задач.

Пробегаю глазами: Орловские, дипломатический прием с фуршетом, благотворительный аукцион, пресс-конференция.

— Здесь нет свободного времени. Мы с отцом собирались поохотиться. Зимой это будет невозможно.

— Не всегда получается, как задумано. Думаю, впечатлений и так будет достаточно, — она переглядывается с отцом, и я понимаю, что есть планы, в которые я не посвящен.

— О чем речь, мама? — спрашиваю, подавляя яд в голосе.

— Прошу прощения! — нас перебивает горничная. — К вам пожаловали.

— Мы никого не ждем… — начинает было отец, но его перебивает отбивка метронома.

Цак-цак-цак. Эстер здесь.

Ухмыляюсь.

— Эстер Соломоновна, — поднимается отец. Нашу мегеру запрещено называть мамой и прочими «непотребствами», только по имени отчеству. — Не ожидал увидеть тебя…

— В моей усадьбе? — изумляется она, изящно заплывая в комнату, несмотря на хромоту. — Удивительно, не так ли?

Отец лишь напрягает подбородок и подходит, чтобы поцеловать матери руку.

— Эстер Соломоновна, — встает мама, отвешивая ей короткий поклон головой. — Присаживайтесь. Чем обязаны?

— Решила присутствовать при историческом моменте, — многозначительно произносит она.

— Может, ты расскажешь мне, о чем речь? — поднимаюсь, чтобы отодвинуть ей стул.

— А! А! А! — с протестом произносит она и выставляет трость вперед, преграждая мне путь. — С вами, молодой человек, я бесед не веду. Вы хотели плюнуть в лицо своему оппоненту, а плюнули мне.

Веду челюстью и опускаюсь на место. Слуги помогают Эстер расположиться за завтраком.

— Твой гневный взгляд на меня не действует, волчонок, даже не старайся, — добавляет Эстер, садясь ко мне полубоком.

Старая карга желает, чтобы я извинился. Возможно, я перегнул во время дебатов с Сафиной. Соломоновна чтит традиции, а еще больше — собственное время. Я прошелся по тому и другому.

Однако, бросаться в ноги я не спешу.